Уильям Хьертсберг
Падающий ангел

 «Библиотека остросюжетной литературы»

Аннотация 

Таинственный незнакомец нанимает частного детектива из Нью‑Йорка Гарри Ангела, чтобы найти исчезнувшего пятнадцать лет назад легендарного певца. Берясь за это дело, сыщик и не подозревает, что становится пешкой в загадочной игре сверхъестественных сил. Он погружается в темный, мрачный мир магии, колдовства и ритуальных убийств и обнаруживает, что вовлечен в сатанинский заговор. Поиски истины могут стоить ему жизни.
Роман Уильяма Хьертсберга послужил основой для культового фильма Алана Паркера «Сердце Ангела».

Уильям Хьертсберг
ПАДАЮЩИЙ АНГЕЛ

Посвящаю Брюсу, Джаде, Эллен и Нику: “Мальчишки и девчонки вместе… На тротуарах Нью‑Йорка” а также Бобу, который лихо проскакивал на красный свет. 

Увы, сколь ужасна мудрость, не приносящая пользы человеку мудрому!
Софокл. “Царь Эдип”

Глава первая

Была пятница тринадцатого, и эхом страшного проклятья хлюпала под ногами грязь – следы вчерашней метели. Тающая жижа достигала щиколоток. На противоположной стороне Седьмой авеню, вдоль терракотового фасада здания Таймс‑Тауэр маршировали бесконечные, составленные из светящихся лампочек заголовки:
…ВКЛЮЧЕНИЕ ГАВАЙЕВ НА ПРАВАХ ПЯТИДЕСЯТОГО ШТАТА: ПАЛАТА ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ГОЛОСУЕТ “ЗА” 232 ГОЛОСАМИ “ПРОТИВ” 89. ПОДПИСЬ ЭЙЗЕНХАУЭРА НА ПРОЕКТЕ ГАРАНТИРОВАНА…
Гавайи, волшебная страна ананасов и красивых девушек, бренчанье укулеле, солнце и прибой, танец травяных юбок под нежным тропическим бризом…
Я повернулся вместе со стулом и уставился на Таймс‑сквер. Парень на рекламе “Кэмел” пускал толстые кольца дыма, поднимающиеся над ревущим потоком машин. Этот изящный господин на рекламе, с вечно застывшими буквой “О” губами, был предвестником весны на Бродвее. Несколькими днями раньше бригада художников, работая в подвесных люльках, превратила плотное пальто и темную зимнюю шапку курильщика в хлопчатобумажную куртку и соломенную панаму, – не слишком поэтично, но намек ясен любому.
Здание, где я находился, было построено на излете прошлого века: пятиэтажная кирпичная гора, склеенная с помощью сажи и голубиного помета. На крыше буйствовал “козырек” из рождественских объявлений, рекламируя полеты на Майами и различные марки пива. На самом углу размещалась табачная лавка, дальше – салон “Покерино”, два прилавка с хот‑догами, а посреди квартала – кинотеатр “Риальто”. Вход в него находился между книжным магазином, торгующим непристойными журналами, и лавкой сюрпризов, витрины которой были заполнены нукающими резиновыми подушками и алебастровым собачьим дерьмом.
Моя контора находилась на третьем этаже, на одном уровне с “Ольгас Электролисис”, “Тидроп Импорте, Инк.” и “Айра Кипнис”. Восьмидюймовые золотые буквы давали мне преимущество над остальными: “ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО КРОССРОУДС”. Это название – вместе со всем делом – я купил у Эрни Кавалере; я был у него на побегушках, когда впервые приехал в этот город во время Второй мировой.
Я собирался пойти выпить кофе, но тут зазвонил телефон.
– Мистер Гарри Энджел? – пропела далекая секретарша. – С вами хочет поговорить Герман Уайнсэп из фирмы “Макинтош, Уайнсэп и Спай”.
Я выдавил несколько любезных слов, и она соединила меня с клиентом.
Голос Германа Уайнсэпа был скользким, будто масло для волос, которым пользуются юнцы. Он представился мне адвокатом, что для меня означало высокий гонорар: клиент, представляющийся “юристом”, всегда стоит гораздо меньше. Мне настолько понравилась его манера говорить, что я большей частью помалкивал.
– Мистер Энджел, я звоню вам, чтобы узнать, свободны ли вы сейчас. Нельзя ли поручить вам небольшое дело?
– Это для вашей фирмы?
– Нет. Я представляю интересы одного из наших клиентов. Так вы свободны?
– Это зависит от того, что вы хотите предложить. И желательно поподробней.
– Видите ли, мой клиент предпочел бы поговорить с вами лично. Он приглашает вас отобедать с ним сегодня. Ровно в час, в ресторане “Три Шестерки”.
– Ну, по крайней мере, имя‑то клиента вы мне скажете? Или мне надо высматривать парня с красной гвоздикой в петлице?
– У вас карандаш под рукой? Произношу по буквам… Я записал в свой настольный блокнот: “ЛУИ СИФР” – и спросил, где нужно ставить ударение.
Герман Уайнсэп бесподобно продемонстрировал мне, как правильно произносится имя, грассируя при этом, как преподаватель‑профессионал фирмы “Берлиц”. Я поинтересовался, не иностранец ли клиент.
– У господина Сифра французский паспорт, но где его родина, я не знаю. Во время обеда он с удовольствием ответит на все ваши вопросы. Я могу сообщить ему, что вы согласны?
– Я буду там ровно в час.
Перед тем как распрощаться, адвокат одарил меня букетом приторных комплиментов. Я повесил трубку и закурил одну из своих рождественских “Монте‑Кристо”, чтобы хоть как‑то отметить это событие.

Глава вторая

Дом 666 по Пятой авеню являл собой скверный пример сочетания общемировых архитектурных стандартов и наших собственных изысков в этой области. Он появился между Пятьдесят второй и Пятьдесят третьей улицами два года назад: миллион квадратных футов площади под офисы, заключенных в оболочку из алюминиевых панелей. Он смахивал на сорокаэтажную терку для сыра. В вестибюле, правда, журчал искусственный водопад, но это особо не спасало.
Поднявшись скоростным лифтом на верхний этаж, я разделся, взял номерок у девушки‑гардеробщицы и застыл, наслаждаясь интерьером ресторана. Метрдотель тем временем пробежал по мне оценивающим взглядом, словно санитарный инспектор, определяющий свежесть говядины. Он нашел имя “Сифр” в книге предварительных заказов (на его дружелюбие это не повлияло) и повел меня сквозь вежливо бормочущую толпу официантов к маленькому столику у окна. За столиком располагался человек в сшитом на заказ костюме (синем в мелкую полоску) с кроваво‑красной розой в петлице. На вид ему можно было дать сколько угодно лет – от сорока пяти до шестидесяти. Высокий лоб, волосы – черные, густые, без пробора зачесанные назад, и – белые, как мех горностая, – квадратная бородка и остроконечные усы. Человек был загорелым и элегантным; глаза его светились далекой, какой‑то неземной голубизной. На шелковом бордовом галстуке блестела крошечная золотая заколка в виде перевернутой звезды.
– Гарри Энджел, – представился я после того, как метрдотель выдвинул для меня стул. – Адвокат по имени Уайнсэп передал мне, что вы хотите со мной поговорить.
– Мне нравятся люди, которые сразу берут быка за рога, – произнес он. – Выпьете?
Я заказал двойной “Манхэттен”; Сифр, постучав по своему бокалу наманикюренным ногтем, сказал, что последует моему примеру. Я с легкостью представил себе, как эти ухоженные руки сжимают плеть. Наверно, такие же руки были у Нерона. И у Джека Потрошителя. И у всех императоров и наемных убийц. Рука холеная, но беспощадная и жестокая, а изящные пальцы – совершенное орудие зла.
Когда официант отошел, Сифр подался вперед, на губах его застыла улыбка заговорщика.
– Ненавижу формальности, но… хотелось бы взглянуть на ваше удостоверение личности, прежде чем мы начнем.
Я вытащил бумажник и показал ему фотокопии нескольких документов, в частности, разрешение на ношение оружия и водительские права.
Пробежав пальцами по целлулоидным футлярам, он вернул мне бумажник, и улыбка его потеплела градусов на десять.
– Предпочитаю верить человеку на слово, но мои поверенные настояли на этой формальности.
– Подстраховаться никогда не мешает.
– Неужели, мистер Энджел? А я полагал, вы любите азартные игры.
– Только по необходимости. – Я пытался уловить в его речи следы акцента, но она была похожа на полированный металл, гладкий и чистый, будто его полировали банкнотами с самого рождения. – Не пора ли перейти к делу? Пустые разговоры – не мой профиль.
– Еще одно завидное качество. – Сифр извлек из внутреннего кармана золотой портсигар, отделанный кожей, и достал из него узкую зеленоватую “панателлу”. – Угощайтесь.
Я отказался, глядя, как Сифр серебряным ножичком отрезает кончик сигары.
– Вам случайно не знакомо имя “Джонни Фаворит”? – спросил он, нагревая сигару над пламенем газовой зажигалки.
Я покопался в памяти.
– Кажется, так звали певца из довоенного свинг‑бэнда?
– Именно. Свежеиспеченная сенсация, как выражается пресса. В сороковом он пел с оркестром Спайдера Симпсона. Лично я ненавижу джазовую музыку и не могу вспомнить названия его шлягеров; так или иначе, их было не один и не два. Он заводил публику в театре “Парамаунт”, еще когда о Синатре никто и слыхом не слыхивал. Вы должны помнить его – ведь “Парамаунт” находился в вашем районе.
– Ну что вы. В сороковом я только‑только окончил школу и поступил рекрутом в полицию. В Мэдисоне, штат Висконсин.
– Так вы уроженец Среднего Запада? А я принял вас за коренного ньюйоркца.
– Здесь с ними туго. За Хьюстон‑стрит ни одного не встретите.
– Пожалуй. – Лицо его скрылось в голубом дыму сигары. Запах табака был восхитительным, и я пожалел о том, что не взял одну – просто попробовать.
– Это город чужаков, – заметил он. – Я тоже чужак.
– Откуда вы?
– Ну, скажем, я просто путешественник. – Сифр взмахом руки разогнал клуб дыма, блеснув перстнем с изумрудом, к которому не зазорно было бы приложиться и самому Папе.
– Прекрасно. Итак, – почему вы спросили меня о Джонни Фаворите?
Официант поставил на стол напитки, помешав нашему разговору не более, чем скользнувшая мимо тень.
– У этого парня был приятный голос. – Сифр поднял бокал на уровень глаз, как это принято в Европе, и выпил. – Я уже говорил, что не переношу джазовой музыки; слишком громко и грубо для моего слуха. Но Джонни, стоило ему захотеть, мог петь нежно, как исполнитель романсов. Я взял его под крыло, когда он только начинал. Неотесанный, тощий паренек из Бронкса. Сирота. “Фаворит” – это сценический псевдоним, настоящее имя – Джонатан Либлинг. Вам известно, что с ним стало?
Я не имел о том ни малейшего понятия.
– В сорок третьем Джонни призвали в армию. Благодаря своему таланту, ему удалось получить назначение в особую музыкально‑театральную часть, и в марте, оказавшись в Тунисе, он присоединился к шоу‑труппе. О том, что случилось дальше, у меня нет подробных сведений. В общем однажды, во время представления, начался воздушный налет. “Люфтваффе” превратили сцену в решето. Почти все артисты были убиты, А Джонни, получивший ранения в голову, едва выкарабкался из могилы. Впрочем, он уже не был прежним Джонни. Я не разбираюсь в медицине и поэтому не могу описать его состояние. По‑моему, это называется “шок после бомбежки”.
Я подтвердил, что мне знаком такой термин.
– Вот как? Вы были на фронте, мистер Энджел?
– Несколько месяцев, в самом начале войны. Я оказался среди тех, кому повезло.
– Что ж, с Фаворитом получилось иначе. Его переправили через океан совершенно невменяемым.
– Очень жаль, – заметил я, – но в чем, собственно, моя задача, вы не могли бы уточнить?
Сифр загасил сигару в пепельнице и покрутил в пальцах пожелтевший от времени мундштук из резной слоновой кости – там по спирали крутилась змея с головой кричащего петуха.
– Будьте терпеливы, мистер Энджел. Постепенно мы доберемся до сути. Итак, не являясь формально агентом Джонни, я, тем не менее, оказал ему определенную помощь в самом начале его карьеры. У меня обширные связи. Чтобы узаконить эту помощь – добавлю, значительную, – мы подписали контракт. Подробнее я объяснить не могу, поскольку в этом соглашении были пункты, оговаривающие конфиденциальность.
Итак, состояние Джонни казалось безнадежным. Его отправили в клинику для ветеранов в Нью‑Хемпшире. Все шло к тому, что остаток дней ой проведет в больничной палате. Жертва войны… Но у Джонни были друзья и деньги, много денег. Хотя он и слыл человеком расточительным, его заработки за два года до ранения оказались весьма велики – больше, чем способен промотать один человек. Некоторая сумма была инвестирована, и агент Джонни получил права поверенного.
– Сюжет становится все более запутанным, – заметил я.
– В самом деле, мистер Энджел! – Сифр постучал мундштуком по краю пустого бокала, извлекая звук, подобный звону далекого хрустального колокольчика. – Друзья Джонни добились, чтобы его перевели в частную клинику на севере штата. Там применили какой‑то новомодный метод лечения. Результат тот же: Джонни остался кретином. Только расходы на этот раз были оплачены из его кармана, а не из государственного…
– Вы знаете имена этих друзей?
– Нет. Надеюсь, вы не думаете, будто моя благотворительность беспредельна. Напротив, мой непреходящий интерес к Джонни Либлингу касается лишь нашего соглашения. Ведь я так и не видел Джонни с тех пор, как он ушел на фронт. Вопрос в следующем: жив он, – или мертв? Раз или два в год мои поверенные связывались с клиникой и получали заверенное нотариусом подтверждение того, что Джонни все еще среди живых. Это положение оставалось неизменным до конца прошлой недели.
– И что же случилось в конце прошлой недели?
– Нечто весьма странное. Клиника Джонни находится в пригороде Покипси. Оказавшись там неподалеку по своим делам, я решил навестить старого приятеля. Мне захотелось увидеть, что сделали с человеком шестнадцать лет пребывания на больничной койке. Но в клинике сказали, что по будням приемные часы у них ограничены. Я решил настоять на своем; появился дежурный врач и сообщил, что Джонни, мол, проходит специальную терапию и его нельзя беспокоить до следующего понедельника.
– Похоже, они хотели, чтоб вы убрались.
– Верно. Манеры этого типа не внушали доверия. – Сифр положил свой мундштук в кармашек жилета и сложил руки на столе. – Я задержался в Покипси до понедельника и вернулся в клинику точно в часы приема. Доктора я больше не видел, но, услышав, что мне нужен Джонни, девушка в регистратуре спросила, не родственник ли я ему. Разумеется, я сказал “нет”. Тогда она заявила, что посещать пациентов разрешено только родственникам.
– А раньше они об этом не сказали?
– Ни слова. Я возмутился. Признаюсь, устроил небольшой скандал, что было ошибкой. Регистраторша пригрозила вызвать полицию, если я тотчас же не уйду.
– И что вы сделали?
– Я ушел. А что оставалось? Это частная клиника, и я не хотел нарываться на неприятности. Вот почему мне нужна ваша помощь.
– Вы хотите, чтобы я отправился в клинику?
– Именно. – Сифр выразительно развел руками, словно давая понять, что ему скрывать нечего. – Во‑первых, я хочу знать, жив ли Джонни Фаворит, – это очень важно. И если жив, то где он находится.
Сунув руку во внутренний карман пиджака, я вытащил маленькую записную книжку в кожаном переплете и цанговый карандаш.
– По‑моему, это проще пареной репы. Будьте добры, адрес и название клиники.
– “Больница памяти Эммы Додд Харвест”, она находится к востоку от города, на Плезэнт Вэлли‑роуд.
Я записал название и спросил имя доктора, выпроводившего Сифра.
– Фаулер. Кажется, его звали Альберт или Альфред. Я записал и это.
– Фаворит зарегистрирован под собственным именем?
– Да. Джонатан Либлинг.
– Пожалуй, этого достаточно. – Я спрятал книжку и поднялся. – Как мне связаться с вами?
– Лучше всего через моего адвоката. – Сифр разгладил усы кончиком указательного пальца. – Надеюсь, вы не покидаете меня? Я полагал, мы отобедаем вместе.
– Жаль отказываться от угощения, но если я потороплюсь, то успею в Покипси до закрытия клиники.
– В клинике нет приемных часов для посторонних. Вас не пустят.
– Зато пустят коллегу‑медика. На этом держится любое мое прикрытие. Если я буду ждать до понедельника, это обойдется вам дороже. Я беру пятьдесят долларов в день плюс издержки.
– Что же, для хорошей работы сумма невелика.
– Работа будет выполнена на пять с плюсом. Я позвоню Уайнсэпу, как только что‑нибудь прояснится.
– Прекрасно. Рад был познакомиться с вами, мистер Энджел.
Провожаемый насмешливым взглядом метрдотеля, я забрал из гардероба пальто и “дипломат” и вышел из ресторана.

Глава третья

Мой “шеви”, купленный шесть лет назад, стоял в “Ипподром Гэридж” на Сорок четвертой улице, рядом с Шестой авеню. От этого легендарного театра осталось лишь название. Когда‑то в “Иппе” танцевала Павлова, а местным оркестром дирижировал Джон Филип Суса. Теперь здесь воняло выхлопными газами, а единственная музыка, доступная уху, доносилась из маленького приемника в конторе, в редких паузах между пулеметной испанской скороговоркой диктора‑пуэрториканца.
К двум часам дня я уже катил по Вест‑Сайдскому шоссе. “Великий Исход” машин из города, знаменующий наступление уик‑энда еще не начался, и движение по Сомилл Ривер‑парквэй было небольшим. Остановившись у супермаркета, я купил себе пинту “бурбона”, чтобы не скучать в дороге. К тому времени, как я добрался до Пикскилла, от пинты осталась половина, и я убрал бутылку в “бардачок”, дабы не скучать и на обратном пути.
Я ехал по объятой тишиной, заснеженной сельской местности. Стоял чудесный денек, и жаль было нарушать его хит‑парадом аденоидных голосов вещавших по радио недоумков. После серой городской слякоти все вокруг казалось белым и чистым – пейзаж в духе бабушки пророка Моисея.
В начале четвертого я добрался до окраин Покипси и свернул на Плезэнт Вэлли‑роуд. Миновав поселок и проехав еще миль пять, я увидел окруженное стеной поместье с фигурными коваными воротами и большими бронзовыми буквами на кирпичной стене: “БОЛЬНИЦА ПАМЯТИ ЭММЫ ДОДД ХАРВЕСТ”. Свернув на посыпанную щебенкой подъездную дорожку, я с полмили петлял в зарослях болиголова, прежде чем передо мной возникло шестиэтажное здание из красного кирпича, построенное в георгианском стиле, и снаружи скорее смахивающее на студенческое общежитие, чем на клинику.
Однако внутри каждая деталь соответствовала вывеске – привычно‑зеленоватые стены и серый линолеум, достаточно чистый, чтобы на нем можно было оперировать. У одной из стен, в нише, размещался покрытый стеклом регистрационный стол. Напротив висел большой портрет маслом, изображающий бульдожье лицо титулованной вдовицы. Даже не глядя на пластину, привинченную к позолоченной раме, можно было догадаться, что это – Эмма Додд Харвест.
По сияющему чистотой коридору прошествовал санитар в белом, толкая перед собой инвалидную коляску, и исчез за углом.
Я ненавижу больницы – слишком уж долго я провалялся на казенной койке, поправляясь после фронтовых ранений. В непременной стерильности подобных заведений есть нечто пугающее. Приглушенный шорох резиновых подошв по яркоосвещенным коридорам, воняющим лизолом. Безликие санитары в накрахмаленных белых халатах. Монотонность режима, придающая особое значение любому событию, даже выносу ночной посудины. При одной даже мысли о пребывании в палате у меня перехватило горло. Внутри клиники ничем не отличались от тюрем.
Девушка за регистрационным столом была юной и простоватой. Она носила белую униформу с черной бирочкой “Р.Флис”. В глубине ниши находился кабинет; сквозь приоткрытую дверь виднелись шкафчики с картотекой.
– Могу я чем‑нибудь помочь вам? – Голос мисс Флис был сладок, как дыхание ангела. Отблески ламп дневного света лежали на толстых линзах ее очков без оправы.
– Еще как можете. Мое имя Эндрю Конрой, я занимаюсь исследованиями для Национального института здоровья. – Открыв на стеклянной крышке стола свой черный “дипломат” из телячьей кожи, я показал ей поддельное удостоверение в прозрачном чехольчике, которое всегда ношу в запасном бумажнике. Я вставил его в прозрачный футляр еще спускаясь вниз на лифте, в доме 666 по Пятой авеню, заменив прежнюю карточку.
Мисс Флис с подозрением изучала меня: ее водянистые глаза скользили туда‑сюда за толстыми линзами, будто тропические рыбки в аквариуме. Я понимал, что ей не понравился мой мятый костюм и пятна от супа на галстуке, но все же дорогой “дипломат” выручил меня.
– Кого именно вы хотели бы увидеть, мистер Конрой? – едва заметно улыбнулась она.
– Возможно, вы сами ответите на этот вопрос. – Я сунул запасной бумажник в карман и оперся о крышку стола. – Институт сейчас занимается изучением случаев неизлечимо больных, перенесших травматический шок. Моя работа состоит в сборе информации о пациентах, находящихся в частных клиниках. Думаю, у вас есть пациент, отвечающий этим условиям.
– Позвольте узнать его имя?
– Джонатан Либлинг. Любая информация, которой вы поделитесь, будет строго конфиденциальна. По сути, в официальном докладе не будет никаких имен.
– Подождите минутку. – Простоватая регистраторша с ангельским голосом удалилась во внутренний кабинет и вытащила нижний ящик одного из шкафов с картотекой. Требуемое она нашла довольно быстро. Вернувшись с раскрытой картонной папкой, мисс Флис положила ее на стол.
– Когда‑то у нас находился такой пациент. Но, как видите, несколько лет назад Джонатана Либлинга перевели в одну из клиник для ветеранов войны, в Олбани. Вот его медкарты.
Перевод в Олбани был надлежащим образом отмечен в формуляре, рядом стола дата: 5.12.45 г. Я вынул записную книжку и принялся заносить в нее кое‑какие данные из формуляра.
– Вы не знаете, кто из врачей им занимался?
Она потянулась к папке.
– Доктор Фаулер. – В подтверждение своих слов девушка легонько постучала пальцем по бланку.
– Он все еще работает здесь, в клинике?
– Ну конечно. Как раз сейчас он на дежурстве. Хотите с ним поговорить?
– Если это удобно.
Она снова скривила губы в улыбке.
– Я узнаю, не занят ли он. – Девушка шагнула к коммутатору и тихо заговорила в маленький микрофон. Ее усиленный динамиком голос донесся откуда‑то из дальних коридоров.
– Пожалуйста, доктора Фаулера в регистратуру… Доктора Фаулера просят пройти в регистратуру.
– Вы работали здесь в прошлые выходные? – спросил я.
– Нет, меня не было несколько дней. Моя сестра выходила замуж.
– Раздобыли где‑нибудь букет?
– Мне не настолько везет…
Доктор Фаулер возник словно из ниоткуда, подойдя по‑кошачьему бесшумно в своих туфлях на каучуковой подошве. Он был высокий, далеко за шесть футов, и шагал сутулясь, что делало его чуть похожим на горбуна. Мятый коричневый костюм в “елочку” висел на нем, как на вешалке. На вид – лет семьдесят. Остатки волос на голове напоминали цветом олово.
Мисс Флис представила меня как мистера Конроя; я поведал ему кое‑что о своей “работе” в НИЗе, после чего добавил:
– Я буду вам очень признателен, если вы поделитесь со мной данными, касающимися Джонатана Либлинга.
Фаулер поднял картонную папку. Его пальцы дрожали. Конечно, это могло быть и параличное дрожание, но у меня были свои мысли на этот счет.
– Давняя история, – произнес он. – До войны он работал на эстраде. Печальный случай. На физическом плане нервные нарушения не подтвердились, однако лечение положительных результатов не дало. Держать его здесь и дальше показалось нам излишним – расходы огромные, сами понимаете, – поэтому мы перевели Либлинга в Олбани. Ветерану полагается койка на всю оставшуюся жизнь.
– Так значит, сейчас его можно найти в Олбани?
– Вероятно. Если он еще жив.
– Что ж, доктор, не смею вас задерживать.
– Пустое. Жаль, что я не смог оказаться более полезным.
– Нет‑нет, вы очень помогли.
Действительно, – очень. Достаточно было заглянуть ему в глаза, чтобы понять это.

Глава четвертая

Я вернулся в Покипси и остановился у первого попавшегося гриль‑бара. Вначале я позвонил в больницу для ветеранов в Олбани. Это потребовало времени, но там лишь подтвердили то, что я и так знал: к ним никогда не переводился пациент по имени Джонатан Либлинг – ни в 1945 году, ни позже. Я поблагодарил, оставил трубку болтаться на проводе и, отыскав в телефонной книге номер доктора Фаулера, позвонил ему. Ответа не было. Я выслушал дюжину гудков и повесил трубку.
Потом, быстренько пропустив стопку спиртного, я спросил у бармена, как проехать к дому 419 по Саут Киттридж‑стрит. Он нарисовал на салфетке примерный план и с наигранным безразличием заметил, что этот район городка считается самым богатым. Картографические усилия бармена окупились выложенными мной чаевыми.
Саут Киттридж, приятная, окаймленная деревьями улица, находилась в нескольких кварталах от кампуса. Дом доктора оказался деревянной викторианской постройкой в готическом стиле, с круглой башенкой на углу и множеством резных завитушек под скатом крыши, напоминающих кружева на воротнике старой леди. Постройку огибал широкий портик с дорическими колоннами, а высокие живые изгороди из сирени окаймляли Дворик.
Я медленно проехал мимо, приглядываясь к дому, и поставил свой “шеви” за углом, перед церковью, обнесенной стеной из тесаного камня. На фасаде висела табличка с объявлением о субботней проповеди: “СПАСЕНИЕ В НАС САМИХ”. Я взял свой черный “дипломат” и пешком вернулся к дому 419 по Саут Киттридж‑стрит, – ни дать ни взять страховой агент в погоне за комиссионными.
В парадную дверь был врезан овал из матового стекла, за которым смутно виднелась обшитая панелями прихожая и лестница с ковровой дорожкой, ведущая на второй этаж. Я позвонил дважды, подождал. Никого. Я снова позвонил. Подергал ручку двери. Заперто. Замку было по меньшей мере лет сорок, а отмычку я с собой не захватил.
Я обошел дом, “проверяя” каждое окно, но безуспешно. Сзади находилась дверь в подвал. Она была заперта на висячий замок, но некрашенная деревянная рама казалась старой и хлипкой. Я извлек из “дипломата” фомку и отогнул скобу.
Ступени вниз. Паутина. Мрак. Если бы не узкий луч моего фонарика, я бы сломал себе там шею. Посреди подвала, словно языческий идол, возвышалась угольная печь. Я отыскал лестницу черного хода и полез наверх.
Дверь оказалась открытой; я вышел на кухню. Во времена Гувера она, должно быть, являла собой чудо современной техники: там была газовая плита на длинных гнутых ножках и холодильник с цилиндрическим мотором наверху, выглядевшим как старая коробка.
Если доктор живет здесь один, то ему нельзя отказать в аккуратности. Тарелки вымыты и стопкой сложены на подставке. Покрытый линолеумом пол натерт. Я оставил “дипломат” на застеленном клеенкой кухонном столе и осмотрел весь дом.
Столовая и гостиная выглядели так, будто ими никогда не пользовались. Громоздкую мебель, расставленную словно напоказ, как в мебельной лавке, толстым слоем покрывала пыль. На втором этаже находились три спальни. Шкафы в двух из них были пусты. Доктор Фаулер жил в самой маленькой спальне, с единственной железной кроватью и простым дубовым комодом.
Я осмотрел его, но не нашел ничего, кроме обычного комплекта рубашек, платков и хлопчатобумажного белья. В шкафу со специальной полкой для обуви висело несколько шерстяных костюмов. Сам не зная почему, я пошарил в карманах, но ничего не обнаружил. В столике у кровати, рядом с Библией, лежал “Веблей‑Марк V” калибра 11,5 мм. Такими револьверами пользовались британские офицеры в первую мировую войну. Я проверил его: “Веблей” был не заряжен.
В ванной мне повезло. На умывальнике исходил паром стерилизатор. Внутри я обнаружил штук шесть иголок и три шприца. В аптечке не оказалось ничего подозрительного – обычный набор из аспирина, сиропа от кашля, зубной пасты и глазных капель. Я осмотрел несколько пузырьков с пилюлями, но с ними все было в порядке. Иначе говоря – наркотика там не было.
Но я знал, что где‑то он должен быть. Поэтому я снова спустился вниз и осмотрел старомодный холодильник. Он лежал на одной полке с молоком и яйцами. Морфин: не менее двадцати бутылочек по 50 кубиков. Достаточно, чтобы на месяц вырубить дюжину наркоманов.

Глава пятая

Снаружи сгущались сумерки, голые деревья во дворе превратились в смутные силуэты на фоне кобальтового неба. Я непрерывно курил, оскверняя окурками девственно чистую пепельницу. Около семи дом высветили лучи фар и погасли. Я ожидал услышать шаги доктора на крыльце, но не уловил ни звука, пока в замке не повернулся ключ.
Фаулер включил верхнюю лампу, и прямоугольник света пронзил темноту гостиной, высвечивая мои ноги до колен. Я затаил дыхание, опасаясь, что он почувствует запах дыма. Но ошибся. Доктор положил пальто на перила и прошаркал на кухню. Когда он включил свет, я направился следом, через столовую.
Кажется, доктор Фаулер не заметил моего “дипломата” на столе. Он открыл дверцу холодильника и наклонился, роясь внутри. Некоторое время я наблюдал за ним, опершись плечом о резной, изогнутый в виде арки косяк на выходе из столовой, а потом спросил:
– Самое время для вечерней дозы?
Он резко повернулся, обеими руками прижимая к груди пакет с молоком.
– Как вы сюда попали?
– Через щель в почтовом ящике. Почему бы нам не посидеть и не выпить молока за приятным, долгим разговором?
– Вы не из НИЗа. Кто вы?
– Меня зовут Энджел. Я частный сыщик.
Я выдвинул из‑за стола один из кухонных стульев, и он устало сел, по‑прежнему сжимая пакет, будто молоко было последним его достоянием.
– Проникновение в чужую квартиру – серьезное преступление, – сообщил он. – Надеюсь, вам ясно, что вы потеряете лицензию, если я вызову полицию?
Я сел на стул верхом и сложил руки на изогнутой спинке.
– Мы оба знаем, что полицию вы не вызовете. Неприятностей не оберешься, если они отыщут склад наркотика в холодильнике.
– Я врач. Хранить дома фармацевтические средства не противоречит правилам.
– Бросьте, док, я видел, как ваши “машинки” варятся в ванной. Вы давно на игле?
– Я… Я не наркоман! И не потерплю постороннего вмешательства в личную жизнь! Меня мучает ревматоидный артрит. Когда боль становится нестерпимой, я изредка применяю слабый обезболивающий наркотик. Теперь будьте любезны убраться отсюда, или я действительно вызову полицию.
– Валяйте. Могу даже набрать номер. Они с удовольствием подвергнут вас специальному тесту.
Доктор Фаулер обмяк на стуле; его мешковатый костюм, казалось, вдруг стал ему слишком велик.
– Чего вы от меня хотите? – Он оттолкнул пакет с молоком в сторону и оперся подбородком о ладони.
– Того же, из‑за чего я приходил в клинику. Информации о Джонатане Либлинге.
– Я рассказал все, что знал.
– Перестаньте валять дурака, док. Ни в какую больницу для ветеранов Либлинга не переводили. Я звонил в Олбани. Не слишком умно с вашей стороны пытаться отделаться такой дешевкой. – Вытряхнув сигарету из пачки, я сунул ее в рот, но не закурил. – Вторая ваша ошибка – в том, что вы сделали запись о переводе на карточке Либлинга шариковой ручкой. В сорок пятом году о них маловато знали.
Доктор Фаулер застонал и, стиснув голову руками, опустил ее на стол.
– Все кончено. Я так и знал. Сразу понял – после прихода того посетителя. Пятнадцать лет не было ни одного посетителя, ни одного!
– Похоже, парень пользовался успехом, – заметил я, крутанув колесико своей “Зиппо”, и сунул кончик сигареты в пламя. – Где он сейчас?
– Понятия не имею. – Фаулер выпрямился. Кажется, этот разговор отнял у него все силы. – Я никогда не видел этого пациента после войны.
– Но, доктор, ведь он куда‑то отправился?
– Не знаю. Как‑то ночью, давным‑давно, за ним пришли какие‑то люди. Он сел вместе с ними в машину, и они уехали. Больше я его не видел.
– В машину? Мне казалось, он был совершенно невменяем.
Доктор моргнул и потер глаза.
– К нам он прибыл в коме. Но уже через месяц встал на ноги и чувствовал себя неплохо. Лечение дало отличные результаты. Днем мы играли с ним в теннис.
– Значит, он уехал нормальным?
– Нормальным? Это гадкое слово, “нормальный”. Абсолютно ни о чем не говорит. – Нервные пальцы Фаулера сжались в кулаки на выцветшей клеенке. На левой руке у него блестела золотая “печатка” с пятиконечной звездой. – Что же касается вашего вопроса… – Либлинг не был похож на нас с вами. Придя в себя и вновь обретя речь и зрение, он по‑прежнему страдал от острой амнезии.
– То есть, от потери памяти?
– Совершенно верно. Он понятия не имел, кто он и откуда появился. Даже собственное имя ничего для него не значило. Он уверял, будто он – кто‑то другой и когда‑нибудь вспомнит все. Я сказал, что он уехал с друзьями, но мне пришлось поверить этим людям на слово. Джонатан Либлинг не узнал их. Для него они были чужими.
– Расскажите об этих друзьях поподробней. Кто они? Как их звали?
Доктор закрыл глаза и прижал дрожащие пальцы к вискам.
– Это было так давно. Я постарался выбросить все из памяти.
– Только не пугайте меня еще и своей амнезией, док.
– Их было двое, – медленно произнес он, и слова словно приходили издалека, просеиваясь сквозь сито сожаления. – Мужчина и женщина. О женщине не могу сказать ничего: было темно, и она оставалась в машине. В общем, раньше я ее не видел. Мужчину я знал, встречал его несколько раз. Именно он выполнил все формальности.
– Как его звали?
– Он назвался Эдвардом Келли. Проверить я не мог. Я записал это имя в свою черную книжечку.
– А что за формальности? В чем дело?
– Деньги! – Доктор выплюнул это слово, будто кусок гнилого мяса. – У каждого человека есть своя цена. Я не исключение. Однажды этот парень Келли пришел ко мне и предложил деньги…
– Сколько?
– Двадцать пять тысяч долларов. Может, сейчас эта сумма не кажется огромной, но во время войны о большей я и мечтать не смел.
– Ну, и в наши дни с такой суммой можно воплотить кое‑какие мечты, – заметил я. – И что Келли хотел от вас?
– Вы и сами догадываетесь: выпустить Джонатана Либлинга, не оставляя записи в медкарте. Уничтожить все свидетельства о его выздоровлении. И, самое главное, мне следовало делать вид, будто он все еще числится пациентом в “Эмме Харвест”.
– Именно так вы и делали?
– Это оказалось несложным. У Либлинга не было посетителей, кроме Келли и его театрального агента… или менеджера, не помню точно.
– А как звали этого агента?
– Фамилия, кажется, Вагнер, имени не помню.
– Он был заодно с Келли?
– Насколько я знаю, нет. Я никогда не видел их вместе, и похоже, он не знал, что Либлинг исчез. Он звонил раз в год или чаще, чтобы спросить, не пошел ли пациент на поправку, но сам никогда не приезжал. А потом звонить перестал.
– А как же клиника? Администрация не заподозрила, что у них пропал пациент?
– С какой стати? Я постоянно делал записи в его карточку, неделю за неделей, а каждый месяц от доверенного Либлинга приходил чек для покрытия расходов. Если по счетам уплачено, никто не проявляет излишнего любопытства. Я выдумал какую‑то историю, чтобы медсестры не распускали языки. Да у них и без меня достаточно хлопот с прочими пациентами: В общем никто никогда Джонни не посещал. Все, что мне нужно было делать, – это заполнять официальный запрос, приходивший раз в полгода, день в день, от адвокатской конторы в Нью‑Йорке.
– “Макинтош, Уайнсэп и Спай”?
– Именно. – Фаулер поднял измученные глаза и встретил мой взгляд. – Деньги я не себе брал, так и знайте. Тогда еще была жива моя жена, Элис. У нее обнаружили рак, нужна была операция, которую мы не могли себе позволить. Деньги пошли на эту операцию и на поездку на Багамы, но она все равно умерла. Меньше, чем через год. Боль деньгами не откупишь. Будь это все деньги на свете.
– Расскажите еще о Джонатане Либлинге.
– Что вы хотите узнать?
– Что угодно, всякие мелочи. Его привычки, причуды, какую он предпочитал яичницу. Какого цвета у него были глаза?
– Я уже не помню.
– Расскажите все, что помните. Начните с внешних примет.
– Это невозможно, я понятия не имею, как он выглядел.
– Док, перестаньте меня дурачить. – Я наклонился вперед и пустил струю дыма в его водянистые глаза.
– Я говорю правду, – доктор закашлялся. – Молодой Либлинг приехал к нам после радикальной операции по восстановлению лица.
– Пластическая хирургия?
– Да. Лицо у него все время было под бинтами. Я никогда не делал ему перевязку и поэтому лица ни разу не видел.
– Я знаю, почему они называют это “пластической хирургией”, – вздохнул я, ощупывая собственный, смахивающий на картофелину нос.
Доктор впился в меня профессиональным взглядом.
– Воск?
– Военный сувенир. Года два он выглядел прекрасно. У парня, на которого я работал, был летний дом на побережье Джерси в Барнегате. Однажды в августе я заснул на пляже, а когда проснулся – он расплавился изнутри.
– Теперь воск для подобной операции не используют.
– Мне так и сказали. – Я встал и оперся о стол. – Теперь выкладывайте все, что знаете об Эдварде Келли.
– Это было давно, – протянул доктор, – а люди меняются.
– Как давно, док? Когда Либлинг уехал из клиники? – В сорок третьем или сорок четвертом. Во время войны. Точнее мне не вспомнить.
– У вас снова приступ амнезии?
– Прошло больше пятнадцати лет, что вам еще нужно?!
– Правду, док. – Я начал терять терпение.
– Я и говорю правду, насколько могу ее припомнить.
– Как выглядел Эдвард Келли? – прорычал я.
– Тогда он был молодым человеком, лет тридцати пяти. В любом случае, сейчас ему за пятьдесят.
– Док, вы меня задерживаете.
– Я встречался с ним всего три раза.
– Док! – Я хватил его за узел галстука, зажав между указательным и большим пальцами. Не слишком крепкая хватка, но, когда я поднял руку, Фаулер подскочил с легкостью пустого кукурузного початка. – Побереги здоровье, док, не заставляй выбивать из тебя правду.
– Я рассказал все, что знал.
– Почему ты покрываешь Келли?
– Никого я не покрываю! Я почти не знал его, я…
– Не будь ты старым пердуном, я расколол бы тебя, как пустой орех. – Он попытался было вырваться, но я затянул узел галстука чуть сильнее. – Ну к чему такие мучения, когда все можно сделать гораздо спокойней? – В налитых кровью глазах Фаулера застыл неприкрытый ужас. – А ты уже в холодном поту, док. Видно, ждешь не дождешься, когда я исчезну, чтобы взяться за свои отраву в холодильнике?
– Каждому нужно что‑то, помогающее забыть, – прошептал он.
– А я не хочу, чтобы ты забывал. Хочу, чтобы вспомнил. – Я взял его за руку и повел прочь из кухни. – Вот почему мы сейчас пойдем наверх, в твою комнату, где ты полежишь и подумаешь как следует, пока я схожу куда‑нибудь перекусить.
– Что еще вам нужно? У Келли были темные полосы и тонкие усы, под стать Кларку Гейблу.
– Этого маловато, док. – Я силой втащил его по лестнице за воротник твидового пиджака. – Два часика хорошей ломки поможет тебе освежить память.
– Он всегда дорого одевался, – с мольбой простонал Фаулер. – Строгие костюмы, ничего яркого.
Я втолкнул его в узкую дверь спартанской спальни и повалил на кровать.
– Подумай как следует, док.
– У него были отличные зубы, очаровательная улыбка. Пожалуйста, не уходите…
Я закрыл за собой дверь и повернул длинный ключ в замке. Такими ключами пользовалась моя бабушка, запирая свои секреты. Я опустил ключ в карман и, посвистывая, спустился по лестнице.

Глава шестая

В дом доктора Фаулера я вернулся после полуночи. Единственная лампа горела наверху, в спальне. Этой ночью доку не удастся хорошо выспаться. Но моя совесть была спокойна. Я прекрасно поужинал в гриль‑баре и просмотрел двухсерийный фильм, не испытывая ни малейшего сострадания. У меня жестокая профессия.
Войдя в парадную дверь, я прошел через темный коридор на кухню. В полумраке жужжал холодильник. Сняв с верхней полки бутылочку с морфином – для наживки, – я направился наверх, освещая дорогу фонариком. Дверь в спальню была надежно заперта.
– Уже иду, док! – возвестил я, нашаривая в кармане ключ. – Я принес вам конфетку.
Повернув ключ, я открыл дверь. Доктор Альберт Фаулер не произнес ни слова. Он лежал на своей постели, откинувшись на подушки, по‑прежнему в коричневом костюме в “елочку”. Левой рукой он прижимал к груди окантованную рамкой фотографию женщины. А в правой держал “Веблей‑Марк V”. Он был убит выстрелом в правый глаз. Загустевшая кровь наполняла рану, как рубиновые слезы. От удара правый глаз наполовину вывалился из глазницы, от чего Фаулер стал похож на пучеглазую тропическую рыбу.
Я коснулся тыльной стороны его ладони. Рука была холодной, словно долго провисела в витрине мясной лавки. Прежде чем потрогать еще что‑нибудь, я поставил на пол “дипломат”, извлек из внутреннего кармана с клапаном пару хирургических перчаток из латекса и надел их. Во всем происшедшем было что‑то не так. Несколько странный способ покончить с собой выстрелом в глаз. Но, предположим, медики разбираются в подобных вещах лучше нас. Я пытался представить себе дока, как он держит “Веблей” рукояткой вверх, откидывает голову на подушку, словно перед закапыванием глазных капель. Не получалось.
Дверь была заперта, а ключ лежал у меня в кармане. Самоубийство – единственное логическое объяснение. “Если глаз твой – враг твой…” – бормотал я, стараясь нащупать выпадавшую из общей картины деталь. Комната выглядела точь‑в‑точь как и раньше. Расческа и зеркало лежали наготове на комоде, а запас носков и белья – в ящиках.
Я поднял со столика Библию, и из открытой коробки на коврик посыпались патроны: внутри книга была пустой. Я оказался такой же “пустышкой”, не найдя патронов раньше. Подняв их с пола и выудив закатившиеся под кровать, я вернул их на место, в Библию.
Потом я прошелся по всей комнате, вытирая платком все, к чему прикасался во время предыдущего обыска. Полиции Покипси вряд ли это понравится – иногородний сыщик толкает на самоубийство выдающегося местного доктора. Я повторял себе, что полицейские в случае самоубийства не станут искать отпечатки пальцев, однако продолжал усердно тереть платком.
Почистив дверную ручку и ключ, я закрыл дверь, но не запер. Внизу я опорожнил пепельницу в карман своего пиджака, отнес ее на кухню и, вымыв, поставил рядышком с тарелками на подставку. Потом убрал в холодильник морфин и пакет с молоком и тщательно прошелся платком по всей кухне. Отступил назад, до самого подвала, протирая за собой перила и ручки. Но со скобой на двери сарая делать было нечего. Я поставил ее на место и втолкнул шурупы в ноздреватое, точно губка, дерево. Любой добросовестный полицейский сразу заметит следы взлома.
Возвращение в город предоставило мне уйму времени для раздумий. Мне не нравилась мысль, что я замучил старика до смерти. Во мне проснулись печаль и сожаление. Запирать его вместе с револьвером было грубой ошибкой. Тем хуже для меня, потому что док многого не успел рассказать.
Я попытался мысленно запечатлеть эту сцену, как на фотоснимке: доктор Фаулер, вытянувшийся на кровати с дырой в глазу и с мозгами на покрывале. На столике, рядом с Библией, горит электрическая лампа. Фотография в рамке, снятая с комода, крепко зажата в его холодеющих пальцах. Указательный палец другой руки на курке револьвера.
Я рассматривал эту сцену бессчетное количество раз, но в ней по‑прежнему чего‑то не хватало, одного кусочка из головоломки. Но какого? И где ему место? Опереться мне было не на что, кроме собственной интуиции. Эта ускользающая деталь тревожила меня, будто заноза. Может, дело в том, что я не хочу примириться с собственной виной? Нет. Я был уверен, что смерть доктора Альберта Фаулера – не самоубийство. Он был убит.

Глава седьмая

Утро понедельника выдалось ясным и холодным. Остатки снежной бури были давно вывезены за город и сброшены в гавань. Поплавав в бассейне Молодежной христианской лиги напротив “Челси”, где я жил, я съездил в “Ипподром Гэридж”, поставил там свой “шеви” и пешком пошел в контору. Около Таймс‑Тауэр я остановился и в киоске, торгующем провинциальной прессой, купил вчерашнюю “Покипси Нью‑Йоркер”. О докторе Альберте Фаулере ни слова.
В начале одиннадцатого я отпер дверь внутреннего кабинета своей конторы. Напротив, через улицу, мелькали обычные плохие новости: “… НОВОЕ НАПАДЕНИЕ ИРАКА НА СИРИЮ ВЫЗВАЛО… ПОГРАНИЧНИК РАНЕН В СТЫЧКЕ С БАНДОЙ НАРУШИТЕЛЕЙ ИЗ ТРИДЦАТИ ЧЕЛОВЕК…” Я позвонил в юридическую фирму Германа Уайнсэпа на Уолл‑Стрит, и вышколенная секретарша тут же соединила меня.
– Чем могу служить, мистер Энджел? – спросил поверенный. Голос его наводил на мысль о хорошо смазанной дверной петле.
– Я звонил вам на этих выходных, но горничная сказала, что вы уехали в Сэг‑Харбор.
– Да, вот уж где я могу расслабиться. Ни одного телефона!.. Выяснилось что‑нибудь важное?
– Есть кое‑какая информация для господина Сифра. Но я не смог отыскать его в телефонной книге.
– Вы позвонили как раз вовремя. Мистер Сифр в эту минуту сидит напротив. Передаю ему трубку.
Послышался приглушенный разговор, как бывает, когда кто‑то прикрывает трубку ладонью, затем я услышал мурлыкающий голос Сифра.
– Как любезно, что вы позвонили, сэр, – произнес он. – С нетерпением ожидаю от вас новостей.
Я рассказал ему большую часть того, что удалось узнать в Покипси, умолчав о смерти доктора Фаулера. Закончив, я услышал лишь тяжелое дыхание в трубке. Я ждал.
– Невероятно! – пробормотал наконец Сифр сквозь зубы.
– Есть три варианта, – пояснил я. – Келли и девушка затеяли устранить Фаворита и увезли его с собой: в этом случае он давно исчез. Возможно, они работали на кого‑то другого – но результат тот же. И, наконец, Фаворит симулировал амнезию и сам инсценировал все это. Как бы то ни было, дело смахивает на “совершенное исчезновение”.
– Я хочу, чтобы вы нашли его, – сказал Сифр. – Независимо от того, сколько времени это займет и во сколько обойдется. Мне нужен этот человек.
– Сомнительное предприятие, господин Сифр. Пятнадцать дет – большой срок. След остыл. Лучшее, что вы можете сделать – обратиться в Бюро розыска пропавших.
– Никакой полиции. Дело сугубо личное. Я не хочу, чтобы оно получало огласку, привлекая к себе толпу назойливых гражданских служащих. – Брезгливость, прозвучавшая в голосе Сифра, сделала бы честь любому патрицию.
– Я предлагаю это потому, что у них есть достаточное количество людей для такой работы, – возразил я. – Фаворит может быть в любом уголке страны, или даже заграницей. Я работаю в одиночку и не могу добиться тех же результатов, что и организация с международными информационными связями.
Кислота в голосе Сифра стала еще более концентрированной.
– Короче говоря, мистер Энджел: беретесь вы за эту работу или нет? Если вы не заинтересованы, я найму кого‑нибудь другого.
– Ну конечно, заинтересован, господин Сифр, но с моей стороны было бы нечестно не поставить вас как клиента в известность о возможных сложностях работы. – Почему Сифр делает из меня мальчишку?
– Разумеется, я ценю вашу откровенность и понимаю огромные трудности нашего предприятия. – Сифр помолчал, и я услышал щелчок зажигалки и вдох – видимо, он закурил очередную дорогую “панателлу”. Потом он продолжил, и голос его несколько смягчился – наверное, под воздействием ароматного табака. – Я хочу, чтобы вы немедленно включились в работу. Тактика на ваше усмотрение. Делайте то, что считаете лучшим. Впрочем, главное в этом деле – конфиденциальность.
– Я могу быть скрытен, как исповедник, – если постараюсь.
– Не сомневаюсь, мистер Энджел. Я распоряжусь, чтобы мой поверенный выписал вам чек на пятьсот долларов аванса. Чек придет по почте сегодня же. Если понадобится больше, свяжитесь, пожалуйста, с Уайнсэпом.
Я сказал, что пять сотен определенно хватит, и мы распрощались. Меня охватило страстное желание приложиться к бутылке, чтобы отпраздновать соглашение, но я пересилил себя и вместо выпивки закурил сигару. Пить натощак – скверная привычка.
Вначале я позвонил Уолту Риглеру, знакомому репортеру из “Таймс”.
– Что ты можешь рассказать мне о Джонни Фаворите? – спросил я после обычной, ничего не значащей болтовни.
– Джонни Фаворит? Шутишь! А почему бы тебе не спросить, как звали других ребят, что пели с Бингом Кросби в “Эй‑Пи Джипсис”?
– Нет, серьезно, можешь что‑нибудь откопать про него?
– Я уверен, что в нашем “морге” ведут досье. Дай мне пять‑десять минут, и я приготовлю весь материал.
– Благодарю, дружище. Я знал, что могу на тебя положиться.
Он проворчал: “Пока”, и мы повесили трубки. Разбирая утреннюю почту – большей частью счета и уведомления – я докурил сигару и закрыл контору. Обычно я спускаюсь по пожарной лестнице – это быстрее, чем служебный, тесный как гроб, лифт – но на этот раз я не спешил и нажал кнопку, слушая, как стучит на арифмометре в соседнем кабинете Айра Кипнис.
Здание Таймс‑Билдинг на Сорок третьей улице находилось сразу за углом. Я вошел туда, чувствуя себя преуспевающим бизнесменом и, обменявшись хмурыми взглядами со статуей Адольфа Окса в мраморном вестибюле, поднялся на третий этаж, в “комнату новостей”. Назвав старику за регистрационным столом фамилию Уолтера, я немного подождал, и вскоре из глубины комнаты вышел Уолтер – без пиджака и с ослабленным узлом галстука, точно репортер из какого‑нибудь фильма.
Мы пожали друг другу руки, и он провел меня в комнату, где в сигаретном тумане стучала сотня пишущих машинок.
– С тех пор, как в прошлом месяце умер Майк Бергер, это место стало чертовски мрачным. – Он кивнул в сторону пустого стола в первом ряду, на котором в стакане воды, стоявшем на зачехленной машинке, багровела роза.
Я последовал за Уолтером мимо грохочущих механизмов к его столу посредине комнаты. На проволочном подносе для входящих бумаг лежала толстая картонная папка. Я раскрыл ее, глянул на пожелтевшие газетные вырезки и спросил:
– Не возражаешь, если я прихвачу кое‑что из этого с собой?
– Контора говорит: “нет”. – Уолт просунул указательный палец под воротник шерстяного пиджака, висевшего на спинке крутящегося стула. – Я отправляюсь завтракать. Если что‑нибудь пропадет, моя совесть будет чиста. И имей в виду – в нижнем ящике, – он проникновенно взглянул на меня, – пустые конверты.
– Спасибо, Уолтер. Если когда‑нибудь я смогу тебе чем‑то помочь…
– Ну да, как же! Для парня, читающего только “Джорнэл Америкэн”, ты неплохо устроился – идеальное место для расследований.
Я смотрел, как он тащится между рядами столов, обмениваясь остротами с другими репортерами. Вот он махнул кому‑то рукой… Я уселся за его стол и открыл папку с материалами о Джонни Фаворите.
Большинство старых вырезок принадлежали не “Таймс”, а другим ежедневным газетам и кое‑каким журналам. В основном они касались выступлений Фаворита с оркестром Спайдера Симпсона. Некоторые рассказывали о нем подробнее, их я прочел внимательно.
Джонни рос сиротой. Его нашел полицейский – младенец лежал в картонной коробке, к казенному роддомовскому одеялу была прикреплена записка с именем и датой рождения: “2 июня 1920”. Первые месяцы он провел в больнице для найденышей да Восточной Шестьдесят восьмой улице. Воспитывался Джонни в Бронксовском приюте. В шестнадцать лет начал работать при ресторане посыльным, сменил несколько мест работы. Через год он уже играл на пианино и пел в придорожных закусочных на севере штата.
“Открыл” его Спайдер Симпсон в тридцать восьмом. Вскоре Джонни успешно выступал с оркестром из пятнадцати музыкантов. В сороковом году, во время недельной аренды “Парамаунта”, театр ломился от зрителей, и рекорд посещаемости не был побит вплоть до времен бешеного увлечения Синатрой, в сорок четвертом. В 1941 году тираж его пластинок перевалил за миллион, а вероятный доход превысил семьсот пятьдесят тысяч долларов. В газетах было несколько историй о его ранении в Тунисе; одна газетенка даже ухитрилась сообщить о предполагаемой смерти артиста, но на этом все кончалось. Материалов о его госпитализации или возвращении в Штаты не было.
Я просмотрел весь материал и собрал маленькую стопку того, что мне хотелось захватить с собой. Два фото, на одном из них – Фаворит во фраке, с блестящими напомаженными волосами, словно застывшая черная волна. Сзади на карточке было отштамповано имя агента и адрес: “УОРРЕН ВАГНЕР, ТЕАТРАЛЬНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ, 1619, БРОДВЕЙ (БРИЛЛ‑БИЛДИНГ). УИНДХЭМ 9–3500”.
На другом снимке я увидел оркестр Спайдера Симпсона, каким он был в 1940. Джонни стоял, сложив руки на груди, будто мальчик из хора. Имена оркестрантов были отпечатаны сбоку от каждого, прямо на снимке.
Я позаимствовал еще три вырезки, заинтересовавшие меня тем, что не подходили к общей подборке. На первой было фото из “Лайф”, сделанное в Гарлеме в баре Дики Уэллса, на котором Джонни стоял, облокотившись на кабинетный рояль, с бокалом в руке. Он пел в сопровождении негритянского пианиста по имени Эдисон “Пупс” Суит. Еще я взял вырезку из “Даун‑бита”, относящуюся к суевериям различных певцов. История гласила, будто Джонни, каждый раз выступая в городе, посещал на Кони‑Айленд цыганку, предсказывавшую будущее по ладони, ее звали Мадам Зора.
Последней вырезкой был памфлет в колонке Уинчелла, датированный 20 ноября 1942, в котором объявлялось, что Джонни Фаворит разрывает свою двухлетнюю помолвку с Маргарет Круземарк, дочерью миллионера Этана Круземарка, владельца компании судовых перевозок.
Сложив все отобранные мной вырезки, я вытащил из нижнего ящика картонный конверт и спрятал в него материал. Затем, словно по наитию, я выудил фото Фаворита и позвонил по номеру Брилл‑Билдинг, напечатанному на обороте.
– Агентство Уоррена Вагнера, – ответил бойкий женский голос.
Я назвался и спросил нельзя ли встретиться с мистером Вагнером в полдень.
– В двенадцать тридцать у него официальный завтрак, поэтому он сможет уделить вам лишь несколько минут.
– Этого достаточно, – заверил я.

Глава восьмая

Еще в 1915 году Артур “Багс” Баер, колонку которого в “Джорнэл Америкэн” я читал ежедневно на протяжении многих лет, шутливо заметил Джорджу Коэну, что без его пьес на Бродвее все бродвейские развлечения достались бы Бриджпорту. Не знаю, может, оно и так, – в пятнадцатом году меня там не было – но для меня Бродвеем всегда был только Бриджпорт, переулок карнавальных разъездов и тиров, “Покерино” и хот‑догов. Теперь от золотой эры, превозносимой “Багсом” Баером, остались лишь два старичка‑аристократа – здание Таймс‑Тауэр и гостиница “Астор”.
Брилл‑Билдинг возвышался на углу Сорок девятой и Бродвея. Подходя к зданию со стороны Сорок третьей улицы, я пытался вспомнить, как выглядела площадь в тот вечер, когда я увидел ее впервые. С тех пор многое изменилось. Был канун Нового, тысяча девятьсот сорок третьего, года. Целый год выпал из моей жизни – я только что вышел из армейского госпиталя с новым лицом и пустыми карманами: в тот вечер кто‑то украл у меня бумажник со всем моим достоянием – водительскими правами, справками из госпиталя, “собачьими жетонами” и прочим. Стоя в тесной толпе посреди электрической пиротехники и других всевозможных чудес, я чувствовал, как мое прошлое слезает с меня, подобно старой змеиной коже. У меня не было ни документов, ни жилья, ни денег, и я твердо был уверен только в одном – в направлении. Я шел к центру города.
Целый час я добирался от Палас‑театра до площади, что между “Астором” и магазином одежды “Бонд” – местом рождения “двубрючных костюмов”. Я стоял там в полночь, глядя на золотой шар на верхушке Таймс‑Тауэр. Именно тогда я увидел огни в конторе “Кроссроудс” и доверился инстинкту, приведшему меня к Эрни Кавалеро и работе, которой я верен до сих пор.
В те дни по обе стороны от электрического водопада на крыше “Бонда” стояли две гигантские статуи – нагие мужчина и женщина. Теперь на их месте сияют две гигантские бутылки “Пепси”. Интересно, не прячутся ли внутри этих металлических сосудов те алебастровые статуи, может, они там спят, словно гусеницы в тесной оболочке куколки?..
Перед Брилл‑Билдинг расхаживал бродяга в потрепанной армейской шинели, бормоча всем, кто входил внутрь: “Подлец, подлец”. В конце узкого Т‑образного вестибюля я сверился с указателем и в длинном списке контор продюсеров‑песенников, антрепренеров призовых боксерских матчей и издателей однодневок нашел “Агентство Уоррена Вагнера”. Скрипящий лифт поднял меня на восьмой этаж, и я бродил по тускло освещенному коридору, пока не нашел офис – несколько перегороженных комнатушек, соединенных проходными дверями, – в углу здания.
Я открыл дверь.
– Вы – мистер Энджел? – пробормотала секретарша, не отрываясь от вязания.
Я подтвердил и достал карточку из своего запасного бумажника.
На ней стояло мое имя, но числился я представителем страховой корпорации “Западная жизнь”. Мой приятель, владелец печатной мастерской в Виллидже, снабдил меня дюжинами профессий. Что угодно – от водителя “скорой помощи” до зоолога.
Секретарша взяла карточку, зажав ее ногтями – нежно‑зелеными, как крылышки жука. У нее была большая грудь и стройные бедра, что выгодно подчеркивалось розовым свитером из ангоры и узкой черной юбкой. Волосы отливали платиной.
– Подождите минутку, пожалуйста, – попросила она, улыбаясь и не переставая жевать огромный ком жевательной резинки. – Присядьте.
Она протиснулась мимо меня, стукнула костяшками пальцев в дверь с табличкой “Театральный агент” и вошла внутрь. Напротив располагалась точно такая же дверь, с точно такой же надписью; на стенах между ними висели десятки фотографий в рамках, – блеклые лица застыли в улыбках, как мотыльки под стеклом. Я оглядел их и обнаружил ту самую, из‑за которой я и пришел сюда. Она находилась высоко на левой стене, между фотографиями женщины‑чревовещателя и толстого мужчины, играющего на кларнете.
Дверь за моей спиной открылась, и секретарша сказала:
– Мистер Вагнер готов принять вас.
Я поблагодарил ее и вошел. Размером кабинет был в половину приемной и большую его часть занимал деревянный стол с отметинами от сигарет. Фотоснимки на стенах выглядели поновее, но улыбки были те же. За столом брился электрической бритвой парень в рубашке. “Пять минут”, – произнес он, поднимая руку ладонью ко мне, чтобы я мог сосчитать пальцы.
Поставив “дипломат” на зеленый коврик, я уставился на юношу, заканчивающего бритье. У него было веснушчатое лицо и кудрявые, цвета ржавчины волосы. Очки в роговой оправе не прибавляли ни года к его двадцати четырем или двадцати пяти.
– Мистер Вагнер? – спросил я, когда он выключил бритву.
– Он самый.
– Мистер Уоррен Вагнер?
– Совершенно верно.
– Но вы же не могли быть агентом Джонни Фаворита?
– Вы говорите о папаше. Я Уоррен‑младший.
– Тогда мне хотелось бы поговорить с вашим отцом.
– Вам не повезло. Он умер четыре года назад.
– Понятно.
– А в чем дело? – Уоррен‑младший откинулся на обтянутую кожезаменителем спинку кресла и засунул руки за голову.
– Один из наших клиентов владеет полисом, в котором Джонатан Либлинг значится получателем наследства. В графе “Адрес получателя” указан адрес вашей конторы.
Уоррен Вагнер‑младший рассмеялся.
– Деньги небольшие, – поспешно добавил я. – Это, скорее, причуда старого почитателя. Вы можете сказать, где мне найти мистера Фаворита?
Паренек хохотал как сумасшедший.
– Ну и дела! – фыркнул он наконец. – Тронуться можно. Джонни Фаворит – пропавший наследник!
– Откровенно говоря, я не вижу здесь ничего смешного.
– Неужто? Ладно, я обрисую вам картину. Джонни Фаворит не слезает с казенной койки в психушке на севере штата. Вот уже двадцать лет он похож на турнепс!
– Прекрасная шутка. А еще какие вы знаете?
– Вы не поняли. – Он снял очки и вытер глаза. – Мой папаша сделал крупную ставку на Джонни: он вложил все деньги, до последнего цента, в контракт, который выкупил у Спайдера Симпсона. И вот, когда он ухватил жар‑птицу за хвост, Фаворита призвали в армию. А ведь уже были подписаны контракты на киносъемки и все такое прочее. Армия отправляет собственность ценою миллион долларов в Северную Африку и через три месяца возвращает домой мешок гнилой картошки.
– Очень жаль.
– Верно, чертовски жаль. А для папы тем более. Он так и не оправился после этого удара. Несколько лет он держался, не терял надежды, что Джонни поправится и вернется с помпой, подсластив ему пилюлю. Наивняк…
Я встал.
– Можете дать мне название и адрес больницы, где содержится Фаворит?
– Спросите у секретарши. Она должна знать.
Я поблагодарил его за потраченное на меня время и вышел. В приемной, пройдя кучу формальностей, я получил от секретарши записанный на бумажке адрес: “Больница памяти Эммы Додд Харвест”.
– Вы бывали когда‑нибудь в Покипси? – спросил я, засовывая сложенную полоску бумаги в карман рубашки. – Прелестный городок.
– Шутите? Я вообще не выезжала из Бронкса.
– Ну, а в зоопарке?
– В зоопарке? А что мне там делать?
– Не знаю. Но все‑таки загляните как‑нибудь. Тамошняя компания может вам понравиться…
Выходя из дверей, я на секунду обернулся и успел заметить разинутый в изумлении красный рот величиной с хула‑хуп и бесформенный ком жвачки на розовом языке.

Глава девятая

На первом этаже Брилл‑Билдинг, по обе стороны от дверей, располагалось два бара, выходившие окнами на Бродвей. Одним из них был бар “Джек Демпси”, где собирались завсегдатаи боксерских матчей, а другим – “Тэрф”, приют музыкантов и поэтов. Из‑за синих зеркальных окон фасада он походил на мрачный и негостеприимный грот где‑нибудь на Капри.
Внутри же это была обычная забегаловка. Я прогулялся вдоль стойки и нашел человека, который был мне нужен, – Кении Помероя, аккомпаниатора и аранжировщика еще с тех времен, когда меня и на свете не было.
– Как дела, Кении? – шепнул я, залезая на соседний табурет.
– Ба, Гарри Энджел, знаменитая ищейка! Сколько лет, сколько зим!
– Верно, Кении. У тебя пустой бокал. Погоди, я закажу. – Я помахал бармену и взял два “Манхэттена”.
– Твое здоровье, малыш, – произнес он, поднимая бокал. Кении Померой был лысым толстяком с картофелиной вместо носа и комплектом подбородков, помещавшихся один под другим, как бы про запас. Он всегда носил пиджаки из грубой шерстяной ткани и кольца с розовыми сапфирами. Единственным местом, где я когда‑либо встречал его, кроме репетиционного зала, была стойка в “Тэрфе”.
Мы немного поболтали о старых временах, а потом Кении спросил:
– Каким ветром тебя занесло в наш притон? Гонишься за злодеями?
– Не совсем. Я работаю над одним делом, и ты мог бы мне помочь.
– Всегда рад, приятель.
– Что ты знаешь о Джонни Фаворите?
– Джонни Фаворите? По сути, ничего.
– Ты был знаком с ним?
– Не‑а. Несколько раз был на его концертах перед войной. Последний раз в Трентоне, в Старлайт‑Лаундж, если память не подводит.
– Ну а после войны не встречал? Скажем, в последние пятнадцать лет?
– Шутишь? Он ведь умер!
– Не совсем. Он в больнице, на севере штата.
– Что ж, если он в больнице, как я мог повстречать его?
– Иногда он покидает ее, – сказал я. – Ну‑ка, глянь сюда. – Вынув из конверта фотографию оркестра Спайдера Симпсона, я протянул ее Кении. – Который из этих парней Симпсон? Здесь на снимке не указано.
– Симпсон ударник.
– А чем он сейчас занимается? Все еще руководит оркестром?
– Не‑а. Из ударников хорошие лидеры не получаются. – Кенни отхлебнул из бокала и задумчиво наморщил лоб, плавно переходящий в макушку. – Не так давно я слыхал, будто он работает на студии, где‑то на Побережье. Попробуй позвонить Натану Фишбайну в Капитал‑Билдинг.
Я записал имя и спросил Кенни, не знает ли он что‑либо об остальных оркестрантах.
– Несколько лет назад я работал в Атлантик‑Сити с одним тромбонистом. – Кенни ткнул пухлым пальцем на фото. – С этим парнем, Рэд Диффендорф его имя. Сейчас он играет “кантри” с Лоуренсом Уэлком.
– Ну а что‑нибудь о других? Не знаешь, где я могу их найти?
– Вообще‑то, я припоминаю многие имена. Все парни до сих пор при деле, но не могу сказать, кто с кем работает. Тебе придется расспросить музыкантов, или позвонить в профсоюз.
– А как насчет негра‑пианиста по имени Эдисон Суит?
– Пупс? Он неподражаем. У него левая рука, как у Арта Тейтума. Бесподобно. Его не нужно разыскивать: последние пять лет он играет в “Красном Петухе” на окраине города, на Сто тридцать восьмой улице.
– Кении, ты кладезь полезной информации. Хочешь позавтракать?
– Я к этому добру не прикасаюсь. Но не откажусь от еще одного коктейля.
Я повторил заказ и добавил к нему чизбургер и жареную картошку – для себя. Пока мы ждали, я отыскал телефон‑автомат и позвонил в местное отделение Американской федерации музыкантов. Я назвался свободным журналистом, работающим по заказу журнала “Взгляд”, и спросил, нельзя ли взять интервью у оставшихся в живых музыкантов оркестра Спайдера Симпсона.
Меня соединили с девушкой, ведущей досье членов профсоюза. Я рассыпался в любезностях, пообещав отметить профсоюз в своей статье, и продиктовал девушке указанные на фото имена оркестрантов и инструменты, на которых каждый из них играл.
Десять минут прошло в ожидании. Результат был следующим. Из пятнадцати музыкантов четверо скончались, а шестеро были вычеркнуты из профсоюзных списков. Девушка дала мне адреса и телефоны остальных. Диффендорф, тромбонист у Лоуренса Уэлка, жил в Голливуде. Спайдер Симпсон тоже нашел себе местечко поблизости от Лос‑Анджелеса, в Студио‑Сити. Остальные жили здесь, в городе.
Среди них – альт‑саксофонист Вернон Хайд, работающий в бэнде “Тунайт” из “Эн‑Би‑Си Студиос”, и два “духовика” – трубач Бен Хогарт, обитавший на Лексингтон‑авеню, и тромбонист Карл Валински в Бруклине.
Я записал все это в свою книжку, от души поблагодарил девушку и попытался обзвонить музыкантов, но безуспешно. “Духовиков” не было дома, и лучшее, что я мог сделать, это оставить на коммутаторе “Эн‑Би‑Си” номер своей конторы.
Я начинал чувствовать себя, как новичок на бекасиной охоте. То есть, как парень, сидящий всю ночь напролет в лесу с пустым мешком в руках. Шансов на то, что кто‑либо из бывших коллег Джонни по оркестру случайно встретил его после того, как он ушел на войну, было меньше, чем один на миллион. Но это единственная зацепка в городе, и я решил ухватиться за нее.
Вернувшись к стойке, я съел чизбургер и поковырялся в увядшей на тарелке картошке.
– У нас классная жизнь, Гарри, верно? – Кении Померой звякнул кубиками льда в пустом бокале.
– Лучшая и единственная.
– Подумать только, некоторые бедняги вынуждены зарабатывать на кусок хлеба!
Я сгреб мелочь со стойки в карман.
– Не сбрасывай меня со счета, если мне придется делать то же самое.
– Ведь ты еще не уходишь, Гарри?
– Мне пора, старина, хотя я с удовольствием побыл бы здесь и залил отравой печень на пару с тобой.
– Видно, скоро ты начнешь пробивать время на табельных часах. Впрочем, если понадобится мой опыт, ты знаешь, где меня найти.
– Спасибо, Кении. – Я натянул пальто. – Тебе что‑нибудь говорит имя Эдвард Келли?
Кении сосредоточенно наморщил гигантский куполообразный лоб.
– Я помню только Ораса Келли, – пробормотал он. – Примерно в то время, когда Красавчик Бой Флойд вырубил федеральных агентов на Юнион Стэйшн, Орас играл на рояле в “Рено‑клубе”, на углу Двенадцатой и Черри. А между делом занимался букмекерством. Он, часом, не родственник твоему?
– Надеюсь, нет, – ответил я. – До встречи, Кенни.
– Я вставлю твое обещание в рамку, если ты не против…

Глава десятая

Чтобы поберечь подметки, я доехал до Таймс‑сквер подземкой и вошел к себе в контору как раз в тот момент, когда зазвонил телефон. Я схватил трубку. Это был Вернон Хайд, саксофонист Спайдера Симпсона.
– Очень рад, что вы позвонили, – сказал я и принялся заливать о якобы полученном задании для журнала “Взгляд”. Он проглотил эту историю, и я предложил встретиться за выпивкой в удобное для него время.
– Сейчас я в студии, – сказал Хайд. – Через двадцать минут мы начнем репетицию, и я освобожусь только к половине пятого.
– Меня это вполне устраивает. Если выкроете для меня полчасика, то можем встретиться. На какой улице ваша студия?
– На Сорок пятой. Хадсон‑театр.
– Отлично. Бар “Хикори‑Хаус” в двух кварталах оттуда. Как насчет того, чтобы встретиться там без четверти пять?
– Годится, шеф. Я прихвачу свой кальян, чтобы тебе не пришлось меня искать.
– Да, на человека с кальяном всегда обратишь внимание, – заметил я.
– Ты не понял, приятель. “Кальян” – это мой инструмент, усекаешь?
Я усек, и мы повесили трубки. Сняв пальто, я сел за стол и, разложив принесенные с собой вырезки и фотоснимки подобно музейным экспонатам, начал пристально разглядывать слащавую улыбку Джонни Фаворита, пока не затошнило. Где же искать парня, которого как бы и не было?
Старая вырезка с колонкой Уинчелла была хрупкой, как древние свитки Мертвого моря. Я перечитал статью о разрыве помолвки Фаворита и позвонил Уолту Риглеру в “Таймс”.
– Привет, Уолт, это снова я. Мне хотелось бы узнать от Этане Круземарке.
– Крупный магнат, судовладелец?
– Именно. Мне пригодится все, что у тебя есть на него, плюс его адрес. Особенно интересует разрыв помолвки его дочери с Джонни Фаворитом в начале сороковых.
– Снова Фаворит! Похоже, для тебя не существует никого другого.
– Он гвоздь моей программы. Так мне рассчитывать на помощь?
– Я справлюсь в Женском Департаменте, – сказал он. – Там следят за всеми скандалами высшего общества. Перезвони мне через пару минут.
– Да пребудет с тобой мое благословение. – Я бросил трубку на рычаг. Было без десяти два. Я вынул записную книжку и сделал несколько звонков в Лос‑Анджелес. Голливудский номер Диффендорфа не отвечал, а у Спайдера Симпсона трубку сняла его горничная. Она была мексиканкой, и хотя мой испанский был не лучше ее английского, я ухитрился оставить ей свое имя и адрес конторы, внушив, что у меня к Симпсону важное дело.
Телефон зазвонил, едва я повесил трубку.
– Значит так, – с места в карьер начал Уолт Риглер. – Круземарк сейчас в зените: благотворительные балы, общественные мероприятия и тому подобное. Контора в Крайслер Билдинг. Живет на Саттон‑плейс, дом два. Телефон найдешь в справочнике. Записал?
Я сказал, что все записано крупными печатными буквами, и он продолжил:
– Дальше. Круземарк не всегда был такой шишкой. В начале двадцатых он служил в торговом флоте, и ходили слухи, что первые денежки он сколотил на контрабанде спиртным. Но
Круземарк никогда не привлекался, так что его досье чисто, в отличие от рыльца. Собственный флот он начал сколачивать во время Великой Депрессии, зарегистрировав его, разумеется, в Панаме.
Первые крупные заказы он получил во время войны – строил корабельные корпуса. Против его фирмы выдвигали обвинения в недостаточно качественном металле, поскольку корабли класса “Либерти” разваливались во время шторма, но расследование, проведенное Конгрессом, оправдало Круземарка, и в дальнейшем об этом деле не вспоминали.
– А что о дочери?
– Маргарет Круземарк, родилась в двадцать втором, мать с отцом в разводе с двадцать шестого. Мать покончила жизнь самоубийством в том же году, после развода. Маргарет повстречала Фаворита на выпускном балу в колледже, где он пел с бэндом. Их помолвка в сорок первом была форменным скандалом. Похоже, именно Джонни бросил девчонку, хотя подробности никому не известны. Впрочем, по общему мнению, девушка была “с заскоком”; возможно, это и явилось причиной.
– В чем выражались заскоки?
– Видения. На вечеринках она предсказывала будущее. Всегда приходила в гости с колодой Таро в сумочке. Некоторое время все находили это оригинальным, но голубая кровь ее друзей вскипела, когда Маргарет начала публично налагать заклятья.
– Это серьезно?
– Абсолютно. У нее было прозвище “Колдунья из Уэлсли”. Она пользовалась успехом у юных богачей из “Лиги Плюща”.
– А где она сейчас?
– Никто из тех, кого я опросил, не знает. Редактор колонки светской жизни утверждает, что Маргарет не живет с отцом и не входит в число тех, кого приглашают на балы в “Уолдорф”, поэтому у него нет на нее материала. Последний раз ее упоминали в “Таймс” – десять лет назад, когда она отправлялась в Европу. Возможно, она все еще там.
– Уолт, ты здорово помог мне. Пожалуй, я начал бы даже читать “Таймс”, печатай они комиксы с продолжениями.
– А что там с Джонни Фаворитом? Есть материальчик для меня?
– Пока я не могу открыться, приятель, но когда придет время, ты первым узнаешь обо всем.
– Премного благодарен.
– Я тоже. Пока, Уолт.
Я вытащил из стола телефонную книгу и пробежал пальцем по странице на букву “К”. В списке числились компании “Круземарк Этан, Инк.” и “Круземарк Маритайм, Инк.”… и “Круземарк М., Консультации по Астрологии”. Последнее стоило попробовать. Адрес: дом номер 881 по Седьмой авеню. Я набрал номер. Ответила женщина.
– Ваш телефон мыс дал один приятель, – сказал а. – Сам‑то я не очень полагаюсь на звезды, но моя невеста всерьез верит в астрологию. Вот я и решил сделать ей сюрприз – подарить оба наших гороскопа.
– Я беру пятнадцать долларов за карту, – предупредила женщина.
– Меня устраивает.
– И я не консультирую по телефону. Нам придется договориться о встрече.
Я согласился и на это, а потом спросил, нет ли у нее сегодня свободного времени.
– После полудня я совершенно свободна, как утверждает мой настольный календарь, – ответила она. – Так что думайте, когда вам удобнее.
– Может, прямо сейчас? Скажем, через полчаса?
– Чудесно, приходите.
Только теперь я представился. Мое имя она тоже нашла чудесным и добавила, что ее квартира находится в Карнеги‑холле. Заверив, что мне известно, где это, я повесил трубку.

Глава одиннадцатая

Я проехал надземкой до Пятьдесят седьмой улицы и по лестнице спустился к углу Карнеги‑холла. Около входа в Студию ко мне подошел какой‑то бродяга и выпросил десятипенсовик. Кварталом ниже, на противоположной стороне Седьмой авеню, перед Шератон‑парком, выстроилась цепочка пикетчиков.
Вестибюль Карнеги‑холла был небольшим и строгим – без каких‑либо украшений. Справа находилось два лифта. Рядом – ящик пневмопочты с уходящим в потолок стеклянным желобом, а чуть в стороне – задний вход в “Таверну Карнеги”, на углу Пятьдесят шестой улицы, и настенный указатель. “Круземарк М., Консультации по Астрологии” я нашел в списке на одиннадцатом этаже.
Стрелка латунного индикатора над левым лифтом опускалась по дуге в полукруге этажных номеров, напоминая стрелку часов, ползущих в обратную сторону. Перед тем как замереть в горизонтальном положении, стрелка остановилась на цифрах “семь” и “три”. Дверь открылась, и первым показался огромный дог, тащивший за собой грузную женщину в шубе. За ними – бородач, с виолончелью в футляре. Я вошел и назвал старику‑лифтеру номер этажа. В своей плохо подогнанной униформе лифтер был похож на отставного служаку балканской армии. Он глянул на мои ботинки, но промолчал. Затем закрыл металлические воротца, и мы начали подниматься.
До одиннадцатого этажа мы добрались без остановок. Коридор наверху оказался широким и таким же унылым, как и вестибюль. Вдоль стены через равные промежутки висели свернутые брезентовые пожарные шланги. Издалека доносились рулады сопрано – кто‑то разминался гаммами.
Вот и жилище М. Круземарк. Ее имя было написано на дверях золотыми буквами, а под ним красовался странный символ – что‑то вроде буквы “т” с хвостиком в виде стрелы, указующей вверх. Я позвонил. Подождал. За дверью послышался стук высоких каблуков, щелкнул замок, и дверь приоткрылась – насколько позволяла цепочка.
Из полумрака на меня изучающе уставились зеленые глаза. Затем послышалось вопросительное: “Кто там?”.
– Гарри Энджел, я звонил вам насчет приема.
– Да‑да, конечно. Одну минуту. – Дверь прикрыли, послышалось звяканье цепочки, и спустя мгновение я вновь увидел зеленые кошачьи глаза, горевшие на бледном угловатом лице, в темных впадинах под тяжелыми бровями.
– Входите. – Женщина отступила в сторону. С ног до головы она была одета в черное – богемный наряд на уик‑энде в кофейне Виллиджа: черная шерстяная юбка и черный свитер, черные чулки… И черные густые волосы, собранные в пучок и заколотые двумя эбонитовыми палочками, похожими на китайские палочки для еды. Уолтер Ригли говорил, что ей лет тридцать шесть – тридцать семь, но без косметики Маргарет Круземарк выглядела намного старше. Она была до невозможности худа – изможденный вид, едва заметная грудь под тяжелыми складками свитера… Единственным украшением служил золотой медальон, висящий на простой цепочке. Он изображал перевернутую пятиконечную звезду.
Мы оба молчали. Я пристально рассматривал ее медальон. “Пойди, поймай падучую звезду…” – эхом звучали у меня в голове начальные слова поэмы Донна, и я вдруг увидел руки доктора Альберта Фаулера, и золотое кольцо на его барабанящем по столу пальце – кольцо с пятиконечной звездой, – однако его уже не было на пальце, когда я нашел тело доктора в спальне. Вот она, пропавшая деталь головоломки.
Это открытие ошеломило меня, как будто клизма с ледяной водой. Вдоль позвоночника пробежал холодок и дыбом поднял волоски на затылке. Что случилось с кольцом доктора? Наверное, оно лежало у него в кармане; одежду я не обыскал. Но почему он снял его перед тем, как выбить себе мозги? А если это был не он, то кто?
Я почувствовал, как в меня впились лисьи глаза женщины.
– Кажется, вы мисс Круземарк, – сказал я, нарушая молчание.
– Да, – ответила она без улыбки.
– Я увидел ваше имя на двери, но не понял, что там за знак.
– Это мой знак, – объяснила она, закрывая за мной дверь. – Я скорпион. – Несколько секунд она смотрела на меня так, словно мои глаза были замочными скважинами, – а вы?
– Я?
– Кто вы по Зодиаку?
– Честно говоря, не знаю, – пробормотал я. – Астрология – не мой конек.
– Когда вы родились?
– Второго июня, тысяча девятьсот двадцатого года. – Я назвал дату рождения Джонни Фаворита – просто так, на пробу, и на мгновенье мне показалось, что в ее холодных глазах мелькнула какая‑то искорка.
– Близнецы, – сказала она. – Любопытно. Когда‑то я знала парня, родившегося в тот же самый день.
– Неужели? И кто он?
– Неважно. Это было давным‑давно. Пожалуйста, входите и присаживайтесь. Невежливо с моей стороны держать вас в прихожей.
Я последовал за ней из полутемного холла в просторную жилую студию с высоким потолком. Мебелью служила убогая коллекция предметов, относящихся к ранним трофеям Армии Спасения, оживленная пестрыми шотландскими покрывалами и многочисленными вышитыми подушечками.
Несколько прекрасных туркестанских ковриков необычных форм и расцветок на полу лишь усиливали ощущение, будто я нахожусь в лавке старьевщика. До самого потолка громоздились всевозможные фикусы и пальмы. Из подвесных кашпо свешивались зеленые стебли комнатных цветов. В закрытых стеклянных террариумах исходили паром миниатюрные тропические леса.
– Прекрасная комната, – заметил я, отдавая ей пальто, которое она положила на спинку кушетки.
– В самом деле, прекрасная. Я очень счастлива здесь. – Вдруг ее перебил резкий свисток из кухни. – Не хотите чаю? Я как раз поставила чайник перед вашим приходом.
– Если вас это не затруднит.
– Ничуть. Вода уже кипит. Какой вы предпочитаете: “Дарджелинг”, жасминовый или “улонг”?
– На ваш вкус. Я мало разбираюсь в этом.
Она одарила меня вялой улыбкой и торопливо удалилась, чтобы заняться свистящим чайником. Я осмотрелся внимательней.
Везде, где только находилось место, теснились экзотические безделушки. Вещицы наподобие храмовых флейт, молитвенных мельниц, индейских фетишей и сделанных из папье‑маше воплощений Вишну, вылезающих из пастей рыб и черепах. На книжной полке поблескивал ацтекский обсидиановый кинжал. Я заглянул в раскиданные как попало томики и обнаружил несколько книг по китайской и тибетской магии.
Когда М. Круземарк принесла серебряный поднос с чайным сервизом, я стоял у окна, думая об исчезнувшем кольце доктора Фаулера. Она поставила поднос на низенький столик у кушетки и присоединилась ко мне. На противоположной стороне Седьмой авеню, на крыше здания Осборн‑Апартментс, стоял большой дом с белыми дорическими колоннами, напоминая запрятанную на полку корону, – он был похож на особняки в федеральном стиле.
– Кто‑то купил дом Джефферсона и перенес его туда? – пошутил я.
– Особняк принадлежит Эрлу Блэквеллу. Он дает восхитительные приемы. Интересное зрелище.
Она вернулась к кушетке. Я последовал за ней.
– Знакомое лицо, – кивнул я на выполненный маслом портрет пожилого пирата во фраке.
– Мой отец. Этан Круземарк. – Струйка чая закружилась в прозрачных фарфоровых чашках.
Плотно сжатые губы изогнуты в зловещей улыбке; в зеленых, как у дочери, глазах – коварство и жестокость.
– Кажется, он судостроитель? Я помню его фото в “Форбесе”.
– Он ненавидел живопись маслом. Говорил, что повесить у себя такой портрет – все равно что повесить зеркало с замерзшим отражением. Сливки или лимон?
– Пожалуй, ничего. Она подала мне чашку.
– Портрет был написан в прошлом году. По‑моему, сходство поразительное.
– Симпатичный мужчина.
– Симпатичный мужчина. Она кивнула.
– Поверите ли, ему за шестьдесят. Он всегда выглядел на десять лет моложе своего возраста. В его гороскопе Солнце в аспекте сто двадцать градусов с Юпитером, очень благоприятный аспект.
Я пропустил ее “мумбо‑юмбо” мимо ушей и сказал, что он похож на просоленного морского капитана из пиратских фильмов, которые я смотрел в детстве.
– Совершенно верно. Когда я училась в колледже, все девчонки в общежитии думали, что он Кларк Гейбл.
Я попробовал чай. По вкусу он напоминал перезрелый персик.
– Мой брат знавал одну девушку по фамилии Круземарк, когда учился в Принстоне, – заметил я. – Она приехала в Уэлсли и предсказала ему судьбу на выпускном бале.
– Наверное, моя сестра Маргарет, – сказала она. – Я Миллисент. Мы близнецы. В нашей семье она – черная колдунья, а я – белая.
Я вдруг почувствовал себя так, как, должно быть, чувствует себя кладоискатель, обнаруживший, что найденный им сундук пуст.
– А ваша сестра живет здесь, в Нью‑Йорке? – беззаботно продолжал я, уже зная ответ.
– Конечно, нет. Мэгги уехала в Париж больше десяти лет назад. Я не видела ее целую вечность. А как звать вашего брата?
Вся моя легенда лопнула как мыльный пузырь.
– Джек, – сказал я.
– Не помню, чтобы Мэгги хоть раз упоминала Джека. Впрочем, тогда в ее жизни было множество молодых людей. Мне необходимо задать вам несколько вопросов, чтобы я смогла начертить вашу карту. – Она потянулась к кожаному блокноту.
– Валяйте. – Я выбил из пачки сигарету и сунул ее в рот. Миллисент Круземарк помахала перед лицом ладонью, словно подсушивая лак на ногтях.
– Пожалуйста, не надо. У меня аллергия на дым.
– Извините. – Я сунул сигарету за ухо.
– Вы родились второго июня тысяча девятьсот двадцатого года, – начала она, – уже одного этого достаточно, чтобы узнать о вас немало интересного.
– Я весь внимание.
Миллисент Круземарк уставилась на меня своим хищным взглядом.
– Я знаю, что вы прирожденный актер, – сказала она. – Вы меняете лица инстинктивно, как хамелеон, меняющий цвет. И хотя вы из тех, кто пытается во всем дойти до сути, ложь слетает с ваших губ без колебаний.
– Неплохо. Продолжайте.
– Ваша способность играть разные роли имеет и свою темную сторону: вы попадаете в ловушку, когда сталкиваетесь с двойственной природой вашей личности. Скажем так: вы зачастую оказываетесь жертвой собственных сомнений. “Неужели это сделал я?” – вот ваша постоянная забота. Жестокость дается вам легко, но вы никак не можете смириться с тем, что причиняете боль другим. С одной стороны, вы действуете настойчиво и планомерно, а с другой – во многом полагаетесь на интуицию. – Она улыбнулась. – Что касается женщин, то вы предпочитаете молоденьких и темнокожих.
– Пять с плюсом, – похвалил я. – Вы недаром получаете деньги. – В самом деле, аналитик, который умеет так глубоко заглядывать в чужие секреты, стоит двадцати пяти долларов в час. Но вот заковыка: она предсказывала мою судьбу, исходя из дня рождения Джонни Фаворита. – Вы не подскажете, где мне подцепить темнокожую девочку?
– Я расскажу гораздо больше, как только получу все данные. – Белая колдунья принялась царапать карандашом в своем блокноте. – Девушку вашей мечты не гарантирую, но могу несколько развить эту тему. Я отмечу сейчас положение звезд на этот месяц, и мы увидим, как они повлияют на вашу карту. По сути, не только на вашу, но и на карту того юноши, о котором я упомянула. Ваши гороскопы, несомненно, схожи.
– Я полностью в вашем распоряжении.
Миллисент Круземарк нахмурилась, изучая свои записи.
– В настоящее время вам предстоит большая опасность. Недавно, не более недели назад, вы повстречались со смертью. Покойный не был вашим хорошим знакомым, и все же вы очень обеспокоены его кончиной. Здесь присутствует медицинская профессия. Возможно, вы сами вскоре окажетесь в больнице: неблагоприятные аспекты очень сильны. Берегитесь незнакомцев.
Я не сводил глаз с этой странной женщины в черном и чувствовал, как холодные щупальца оплетают мое сердце. Во рту пересохло. Откуда она все это знала? Я с трудом разлепил губы и выдавал из себя:
– Что это за украшение у вас на шее?
– Это? – Рука женщины замерла у горла, словно птица, отдыхающая в полете. – Обычный пентакль. Приносит удачу.
Пентакль доктора Фаулера не принес ему особой удачи, но ведь он и не носил его, когда умер. Или кто‑то забрал кольцо после того, как убил старика?
– Мне нужна дополнительная информация, – сообщила Миллисент Круземарк, и ее золотой карандашик завис над бумагой, как дротик перед броском. – Когда и где родилась ваша невеста? Мне нужен точный час и место, чтобы я смогла определить долготу и широту. Кстати, вы не сказали мне, где родились.
Я напридумывал что‑то и демонстративно взглянул на часы перед тем, как поставить чашку. Мы поднялись одновременно.
– Спасибо за чай.
Она проводила меня до двери и сказала, что карты будут готовы на следующей неделе. Я обещал позвонить, и мы пожали друг другу руки с механической учтивостью заводных солдатиков.

Глава двенадцатая

Спускаясь в лифте, я вспомнил о сигарете за ухом и закурил, как только вышел на улицу. Мартовский ветер был чистым и свежим. До встречи с Верноном Хайдом оставалось больше часа. Я медленно шел по Седьмой авеню, пытаясь найти объяснение беспричинному страху, охватившему меня в квартире‑оранжерее гадалки. Я знал, что дело не обошлось без мошенничества, ничего не значащих слов – классических уловок всех предсказателей. “Берегись незнакомцев”. Обычное дерьмо, за которое выкладываешь свои денежки. Она надула меня “вещим” голосом и гипнотическим взглядом.
Пятьдесят вторая улица выглядела как всегда заурядно. “Клуб‑21”, расположенный двумя кварталами восточней, сохранил былую элегантность, но на месте исчезнувших джаз‑клубов расцвели притоны со стриптизом и азартными играми. А с закрытием “Оникс‑клуба” лишь “Птичий остров” на Бродвее поддерживал священное пламя бибопа. Клуб “Знаменитая дверь” тоже закрылся, – боюсь, навсегда. Кабачки “Джимми Райан” и “Хикори‑Хаус” – единственные, выжившие на этой улице, угрюмые дома которой во времена Сухого Закона приютили более пятидесяти “слепых свиней”.
Я шел на восток, мимо китайских ресторанчиков и вульгарных шлюх в юбках из искусственной кожи с застежками‑“молниями”. Трио Дона Ширли уже расположилось на “пятачке” в “Хикори‑Хаус”, но играть они пока не собирались, и, когда я вошел, в полутемном баре было тихо.
Заказав виски, я выбрал столик, откуда можно было наблюдать за дверью, и после двух стопок заметил парня с саксофонным футляром. На нем был светлый свитер ирландской вязки и коричневая замшевая куртка. Волосы короткие, цвета перца с солью. Я махнул ему рукой, и он подошел.
– Верной Хайд?
– Он самый. – Хайд криво улыбнулся.
– Пристраивай свой “кальян” и присаживайся выпить.
– Заметано. – Он осторожно поставил футляр и подвинул стул. – Значит, ты писатель. И что ты пишешь?
– В основном, статьи для журналов. Например, биографические очерки.
Подошла официантка, и Хайд заказал бутылку “Хайнекена”. Мы немного поболтали, затем официантка принесла пиво и налила его в высокий бокал. Хайд сделал огромный глоток и перешел к делу:
– Итак, ты хочешь писать о бэнде Спайдера Симпсона. Что ж, ты обратился по адресу. Умей асфальт разговаривать, этот тротуар поведал бы тебе историю моей жизни.
– Не хочу сбивать тебя с толку, но я главным образом хотел бы услышать о Джонни Фаворите.
Улыбка Хайда превратилась в презрительную гримасу.
– О нем? На фига тебе писать об этом придурке?
– Похоже, вы не были закадычными друзьями?
– И вообще, кто сейчас помнит о Джонни Фаворите?
– Например, редактор “Взгляда”, который предложил мне эту тему. Да и ты, кажется, не забыл Джонни. Что он из себя представлял?
– Самый что ни на есть подонок. То, что он сделал со Спайдером, было подлее трюка Бэна Арнольда.
– А что он сделал?
– Пойми, Спайдер открыл его, вытащил из какой‑то занюханной провинциальной пивнушки.
– Знаю.
– Фаворит очень многим обязан Спайдеру. Ведь он получал проценты со сбора, а не твердый оклад, как остальные музыканты из бэнда, так что у него не было причин жаловаться. Когда Джонни порвал контракт со Спайдером, ему оставалось отработать еще четыре года. Из‑за этой подлости мы потеряли несколько выгодных гастрольных выступлений.
Я вытащил записную книжку и автоматический карандаш и приготовился записывать.
– Он когда‑нибудь пытался связаться с кем‑то из старого состава Спайдера?
– Разве призраки ходят?
– Не понял?
– Ну, этот тип накрылся. Его угробили на войне.
– Правда? А я слыхал, что он в больнице на севере штата.
– Возможно, но по‑моему, он все‑таки умер.
– Мне говорили, что он был суеверным. Ты ничего такого не замечал?
Верной Хайд снова скривил губы в усмешке.
– Ага, он вечно бегал на спиритические сеансы и отыскивал какие‑то хрустальные шары. Однажды на гастролях, кажется, это было в штате Цинциннати, мы подкупили гостиничную шлюху, чтобы та притворилась гадалкой. Она сказала, что Джонни подцепит триппер. И до конца гастролей он не глянул ни на одну бабенку.
– Кажется, у него была подруга из высшего общества, которая занималась предсказаниями?
– Ну да, что‑то такое было. Я с этой девицей не встречался. В то время мы с Джонни вращались на разных орбитах.
– В оркестре Спайдера Симпсона были только белые, когда с вами пел Фаворит, не так ли?
– Только. Впрочем, целый год на виброфоне играл один кубинец. – Верной Хайд прикончил пиво. – Сам знаешь, Дюк Эллингтон тоже не нарушал в те времена своей “цветовой гаммы”.
– Верно. – Я записал несколько слов в книжку. – Другое дело, когда сидишь после работы в тесной компании.
При мысли о былых посиделках в дымных комнатах улыбка Хайда стала почти приятной.
– Да, когда в городишко приезжал бэнд Бейси, мы собирались такой вот тесной компанией и развлекались всю ночь напролет.
– А Фаворит участвовал в этих сборищах?
– Нет. Джонни не любил черных. Единственными черными, которых он хотел видеть после работы, были горничные из пентхаусов на Парк‑авеню.
– Интересно. Мне казалось. Фаворит был другом Пупса Суита.
– Может, он и просил Пупса почистить ему разок ботинки. Точно тебе говорю, у Джонни было предубеждение против черномазых. Помню, он говорил, что тенор Джорджи Олда лучше Лестера Янга. Можешь себе представить?
Я согласился, что это немыслимо.
– Он думал, будто негры приносят беду.
– Тенор‑саксофонисты?
– Все черномазые, без исключения, парень. Для Джонни все они были “черными кошками”.
Я спросил его, не было ли у Джонни Фаворита близких друзей в бэнде.
– Не думаю, что у него вообще были друзья, – ответил Верной Хайд. – Если хочешь, сошлись на меня в статье. Он был сам по себе. Всегда держался замкнуто. Бывало, шутит с тобой и улыбается до ушей, но это ровным счетом ничего не значит. Джонни умел очаровать и пользовался этим, как прикрытием, чтобы не подпустить тебя поближе.
– А что ты можешь сказать о его личной жизни?
– Я его нище не видел, кроме как на эстраде или в автобусе, когда мы мчались куда‑нибудь ночью. Лучше всех его знал Спайдер. Вот с ним тебе и нужно поговорить.
– У меня есть номер его телефона на Побережье. Но я пока с ним не связался. Еще пива?
Хайд не возражал, и я повторил заказ. После этого мы целый час обменивались байками о Пятьдесят второй улице и о былых деньках, и больше ни единым словом не помянули Джонни Фаворита.

Глава тринадцатая

Около семи Верной Хайд удалился в неизвестном направлении, а я прошел два квартала на запад, к закусочной Галлахера, где подавали лучшие в городе бифштексы. К девяти часам я прикончил сигару и вторую чашку кофе, заплатил по счету и, поймав такси, проехал восемь кварталов по Бродвею, до своего гаража.
Там я пересел в “шеви” и покатил на север по Шестой авеню, следуя в потоке машин, несущихся через Центральный парк, мимо водоема и озера Гарлем‑Меер. Выехав из парка через Уоррис‑Гейт на угол Сто десятой и Седьмой, я углубился в мрачные переулки, застроенные доходными домами. В Гарлеме я не был с тех пор, как в прошлом году снесли танцзал “Савой”, но улица совершенно не изменилась. В этом районе Парк‑авеню проходила под рельсовыми путями Нью‑йоркской железной дороги, поэтому вся жизнь сосредоточилась на Седьмой авеню.
Перекресток Сто двадцать пятой улицы сиял не хуже Бродвея. За ним показались кабачки “Смоллз Парэдайз” и “Каунт Бэйси”; они, судя по всему, процветали. Я приметил себе местечко для парковки напротив “Красного петуха” и остановился, ожидая, когда загорится зеленый свет. От группы бездельников на углу отделился молодой парень кофейного цвета с фазаньим пером в шляпе и спросил, не хочу ли я купить часы. Поддернув рукава своего щегольского пальто, он показал мне с полдюжины часов на каждой руке.
– Цена просто смехотворная, братишка. Ей‑ей, смехотворная.
Я ответил, что часы у меня уже есть, и пересек авеню на зеленый.
Оркестровый пятачок “Красного петуха” был залит светом; вокруг, за столиками, в полумраке зала сидели местные знаменитости, а компанию этим богачам‑транжирам составляли роскошные леди, сияющие радужным великолепием вечерних открытых платьев с блестками.
Найдя свободный табурет у стойки бара, я заказал крошечную стопку “Реми Мартин”. На эстраде играло трио Эдисона Суита, но с моего места видна была лишь сутулая спина клавишника. Роялю вторили бас и электрогитара.
Звучал блюз; гитара то вступала в мелодию, то затихала – как пересмешник. Рояль гремел раскатами. Левая рука Пупса Суита, действительно, была на высоте, – Кении Померой не ошибся. Ударников не было, да группа и не нуждалась в них. Пупс дополнял печальный прерывистый басовый ритм сложными каденциями, а потом вдруг запел, и сладкая горечь страдания пронзила полумрак зала.

Буду блюз поселился во мне.
О, это, злой блюз…
Меня преследует Петро Лоа,
Стон зомби я слышу каждую ночь…
Господи, что за ужасный блюз!
Зузу была мамбо, влюбилась в хунгана,
Нет ей дела теперь до Эрзули!
Там‑там прозвучал – и рабыня она,
Пляшет Барон Самди на ее могиле.
Вуду блюз поселился в ней,
О, этот злой блюз!..

Отыграв пару номеров, музыканты со смехом перекинулись несколькими фразами, вытирая потные лица большими белыми платками. Затем направились в бар. Я сказал бармену, что хочу поставить группе выпивку. Бармен принес музыкантам бутылку и кивнул в мою сторону.
Двое из джазменов взяли бокалы и, глянув на меня, затерялись в толпе. Пупс Суит оседлал табурет в конце стойки и оперся о стену, чтобы удобней было разглядывать толпу. Я взял свой бокал, подошел к нему и залез на соседний табурет.
– Я просто хотел поблагодарить вас. Вы настоящий артист, мистер Суит.
– Зови меня “Пупс”, сынок. Я не кусаюсь.
– Хорошо, пусть будет “Пупс”.
Лицо у него было широкое, темное и морщинистое, будто брикет выдержанного табака. Густые волосы цветом напоминала сигарный пепел. Синий саржевый костюм едва не трещал по швам на грузном теле пианиста, но его ноги в черно‑белых туфлях были маленькими и изящными, как у женщины.
– Мне понравился финальный блюз.
– Я написал его давным‑давно, в Хьюстоне, на обратной стороне салфетки, – рассмеялся он. Зубы его оказались ослепительно белыми, и улыбка, наводящая на мысль о луне в первой четверти, словно расколола темное лицо. На одном из передних зубов я заметил золотую коронку. В нижней ее части, сквозь вырез в форме перевернутой пятиконечной звезды поблескивала эмаль. Подобные вещи замечаешь сразу.
– Это ваш родной город?
– Хьюстон? Господи, конечно нет, я был там на гастролях.
– А откуда вы родом?
– Я‑то? Я, паренек, из Нового Орлеана. Перед тобой мечта антрополога. Я играл в дешевых борделях Сторивилла, когда мне не было и четырнадцати. Знавал всю шайку: “Банк”, Джелли и “Сатчелмаут”… Потом рванул вверх по реке, в Чикаго, – Пупс расхохотался и хлопнул себя по массивным коленям. В полумраке сверкнули перстни на его толстых пальцах.
– Вы шутите.
– Может и шучу, сынок. Может и шучу… Я улыбнулся и пригубил напиток.
– Как здорово, должно быть, помнить все о прошлых временах…
– Ты пишешь книгу, сынок? Уж я‑то распознаю писателя быстро, нюхом чую, как лис курицу.
– Вы почти угадали, старый лис. Я работаю над очерком для “Взгляда”.
– Неужто Пупс появится во “Взгляде”? На равных с Дорис Дэй! Ну и дела!
– Не буду вам пудрить мозги: очерк будет о Джонни Фаворите.
– Кто это?
– Певец. Выступал со свинг‑бэндом Спайдера Симпсона в начале сороковых.
– Ага. Спайдера помню. Ух и барабанил он, мать его, – что твой отбойный молоток.
– А что вы думаете о Джонни Фаворите? Темное лицо Эдисона Суита стало невинным, как у студента на экзамене, не знающего ответа на вопрос по алгебре.
– Ничего не помню. Ну, разве что он, кажется, сменил имя и стал Франком Синатрой. А по уик‑эндам – Виком Дамонэ.
– Может, у меня неверная информация, – вздохнул я, – до мне казалось, что вы с ним дружили.
– Сынок, когда‑то он записал одну из моих песен, и я благодарен ему за тот давно потраченный гонорар, но это не делает нас друзьями.
– В “Лайф” я видел фото, на котором вы поете вместе.
– Ага, помню тот вечер. Это было в баре Дики Уэллса. Я встречал Джонни разок‑другой, но он никогда не навещал меня на окраине, где я работал.
– А кого он там навещал?
Пупс Суит насмешливо закатил глаза.
– Это тайна, сынок.
– После стольких‑то лет? – возразил я. – Так значит, он навещал какую‑то леди?
– Да, и та леди была на все сто, это точно.
– Как ее звали, вы можете сказать?
– Это не секрет. Любой, кто входил в нашу компанию, знал, что Эванджелина Праудфут всерьез уцепилась за Джонни Фаворита.
– А центральная пресса ничего об этом не знала.
– Сынок, если в те дни кто‑то нарушал приличия, то он не трезвонил об этом по всему миру.
– Что же это за птичка – Эванджелина Праудфут?
– Прекрасная, сильная женщина. С островов, – улыбнулся Пупс. – Она была лет на десять‑пятнадцать старше Джонни, но выглядела такой красоткой, что он рядом с нею и вовсе терялся.
– Не знаете, как мне ее найти?
– Много лет ее не встречал. Она болела. Ее магазин все еще там, на окраине, да и она, наверное, там же.
– Магазин? – переспросил я, изо все сил стараясь сгладить полицейскую назойливость вопроса.
– У Эванджелины был магазин лекарственных трав на Ленокс‑авеню. Он работал до полуночи, ежедневно, кроме воскресенья. – Пупс подмигнул мне. – Нам пора на сцену. Посидишь еще отделение, сынок?
– К концу я вернусь.

Глава четырнадцатая

Аптека Праудфут находилась на северо‑западном углу Ленокс‑авеню и Сто двадцать третьей улицы. В витрине висела вывеска, выполненная из шестидюймовых неоновых букв синего цвета. Я оставил машину за полквартала и подошел поближе. На витрине, в прозрачном синем свете, лежали пыльные образцы. Маленькие круглые полки по обеим сторонам витрины заставлены выцветшими коробочками с гомеопатическими лекарствами. На задней стенке – прикрепленная кнопками многоцветная анатомическая схема человеческого тела; живот был вскрыт и можно было увидеть кишечную “набивку”. Каждая картонная полка соединялась с соответствующим внутренним органом провисшими атласными лентами. На лекарстве, соединенном с сердцем, значилось: “Благотворный экстракт из белладонны Праудфут”.
За задней стенкой витрины виднелась часть магазина. С жестяного потолка свисали лампы дневного света; старомодные застекленные стеллажи из дерева тянулись вдоль дальней стены. Единственным движущимся предметом был маятник настенных часов.
Я вошел внутрь. В воздухе витал едкий запах благовоний. Когда я закрыл дверь, над моей головой звякнул колокольчик. Я быстро огляделся. На вращающейся металлической подставке возле входа располагалась коллекция сонников и брошюр по любовным проблемам, соперничающих друг с другом в борьбе за покупателя своими яркими многоцветными обложками. Кроме того, пирамидальная горка демонстрировала “порошки удачи”, расфасованные в высокие цилиндрические коробки из картона. “Утром насыпь немного порошка себе на костюм и номер, взятый наугад из сонника, обеспечит тебе на сегодня солидный куш”.
Я разглядывал ароматизированные цветные свечи, гарантирующие удачу при длительном пользовании, когда из задней комнаты вышла симпатичная смуглокожая девушка девятнадцати‑двадцати лет в белом халате. Волнистые волосы до плеч напоминали полированное красное дерево. На изящной кисти позвякивало несколько тонких серебряных браслетов.
– Чем могу помочь? – спросила она и, несмотря на тщательно поставленную дикцию, в голосе ее слышалось мелодичное “калипсо” Карибского моря.
Я сказал первое, что пришло в голову:
– У вас есть корень “Джон‑Завоеватель”?
– В порошке?
– Мне нужен целый корень. Разве действие амулета не зависит от его формы?
– Мы не продаем амулеты, сэр. У нас гомеопатическая аптека.
– А как назвать эти штуки на витрине? Патентованными лекарствами?
– У нас есть кой‑какие новинки, но немного.
– Я пошутил, извините. Не хотел вас обидеть.
– Ничего страшного. Скажите, сколько “Джона‑Завоевателя” вам нужно, я взвешу.
– Нет ли поблизости мисс Праудфут?
– Я – мисс Праудфут.
– Мисс Эванджелина Праудфут?
– Я Эпифани. Эванджелина была моей матерью.
– Вы сказали “была”?
– Мама умерла в прошлом году.
– Мне очень жаль.
– Может, оно и к лучшему. Она долго болела. Лежала пластом несколько лет.
– Она оставила вам милое имя, Эпифани, – сказал я. – Оно вам идет.
Ее лицо цвета кофе с молоком порозовело.
– Она оставила мне гораздо больше. Эта аптека дает прибыль уже сорок лет. Значит, у вас дело к маме?
– Нет, мы никогда не встречались. Я надеялся, что она ответит на некоторые вопросы.
Топазовые глаза Эпифани потемнели.
– Вы что, легавый?
Я улыбнулся. На моих медовых устах уже отпечаталась было визитная карточка журналиста из “Взгляда”, но я предположил, что девушка слишком умна, чтоб попасться на эту байку, и поэтому сказал:
– Частная лицензия. Могу показать фотокопию.
– Спрячьте вашу грошовую фотокопию. О чем вы хотели поговорить с мамой?
– Я ищу человека по имени Джонни Фаворит. Она напряглась. Словно кто‑то прикоснулся к ее затылку ледяным кубиком.
– Он умер, – сказала она.
– Нет, он жив, хотя многие думают, что умер.
– Для меня разница невелика.
– Вы знали его?
– Никогда не встречались.
– Эдисон Суит сказал, что Джонни – друг вашей матери.
– Это было до моего рождения.
– А ваша мать говорила когда‑нибудь о нем?
– Послушайте, мистер… как‑вас‑там, даже если мать мне что‑нибудь говорила – с чего вы взяли, что я буду болтать об этом? Я пропустил ее реплику мимо ушей.
– Меня интересуют последние пятнадцать лет. Вы, или ваша мать, не встречали его?
– Повторяю, мы никогда не встречались, а меня, кстати, знакомили со всеми друзьями матери.
Я вытащил бумажник – тот, в котором носил наличные, – дал ей карточку своей конторы “Кроссроудс” и вздохнул:
– Ну ладно. На особую удачу я и не рассчитывал. Там, на визитке, номер телефона моего агентства. Я хочу, чтобы вы позвонили, если что‑нибудь вспомните или услышите о ком‑то, кто встречал недавно Джонни Фаворита.
Она улыбнулась, но весьма прохладно.
– Зачем вы его преследуете?
– Вовсе не преследую: просто хочу узнать, где он находится. Она сунула мою карточку в стакан, стоявший на кассовом аппарате.
– А если он умер?
– Мне заплатят в любом случае.
На этот раз на лице ее заиграла настоящая улыбка.
– Надеюсь, вы отыщете его под шестью футами земли.
– Меня это не опечалит. Пожалуйста, не выбрасывайте мою визитку. Никогда не знаешь, как повернутся обстоятельства.
– Это верно.
– Спасибо. Извините, что отнял у вас столько времени.
– Так вы не захватите с собой “Джонни‑Завоевателя”?
Я расправил плечи.
– Неужели похоже, будто я в нем нуждаюсь?
– Мистер Кроссроудс… – начала она и рассмеялась от всей души, – вы похожи на человека, которому всегда нужна помощь, – чья угодно.

Глава пятнадцатая

Когда я вернулся в “Красный петух”, оказалось, что музыканты уже отыграли отделение и Пупс сидит на том же табурете. У его локтя пенился бокал с шампанским. Протискиваясь через толпу, я закурил сигарету.
– Нашел, что искал? – равнодушно спросил Пупс.
– Эванджелина Праудфут умерла.
– Умерла? Вот жалость‑то. Она была настоящей леди.
– Зато я поговорил с ее дочерью. Хотя она ничем не смогла мне помочь.
– Может, тебе выбрать для своего очерка кого‑то другого?
– Не думаю. Это дело интересует меня все больше. Пепел с сигареты упал мне на галстук, оставив пятно рядом с суповым, когда я стряхнул его.
– Кажется, вы довольно хорошо знали Эванджедлину Праудфут. Не могли бы вы рассказать подробнее о ее романе с Джонни Фаворитом?
Пупс Суит грузно слез с табурета и встал на свои маленькие ножки.
– Ничего не могу рассказать тебе, сынок. Я слишком пузатый, чтобы прятаться под кроватями. Да и работенка уже подоспела.
Он блеснул своей “звездной” улыбкой и направился к оркестровому пятачку. Я затрусил рядом, словно преданная ищейка.
– Может быть, вы помните кого‑то из ее старых друзей? Тех, кто знал Джонни и Эви, когда они были вместе?
Пупс уселся за рояль и оглядел комнату, отыскивая взглядом своих припозднившихся музыкантов. Обегая глазами столики, он процедил:
– Пожалуй, потешу себя музыкой. Глядишь, и вспомню что‑нибудь.
– Я не спешу. Могу слушать вашу игру хоть всю ночь.
– Посиди хотя бы отделение, сынок. – Пупс поднял резную крышку кабинетного рояля. На клавишах лежала куриная нога. Он резко захлопнул крышку и заорал:
– Не стой над душой! Сядь где‑нибудь. Мне пора играть.
– Что это было?
– Ничего особенного. Забудь.
Забыть? Это была нога курицы, покрывающая целую октаву, – от острого желтого когтя на чешуйчатом пальце до окровавленного обрубка над суставом. Под пучком белых перьев находилась завязанная бантиком черная лента. Вот так “ничего особенного”!
– Что происходит, Пупс?
Гитарист сел на свое место и включил усилитель. Глянув на Пупса, он покрутил ручку громкости. У него было скверно с фоном.
– Ничего такого, о чем тебе следует знать, – прошипел Пупс. – Я с тобой не разговариваю. И после отделения тоже. Никогда!
– Кто вас преследует. Пупс?
– Проваливай!
– При чем тут Джонни Фаворит? Пупс заговорил – медленно, чеканя слова, не обращая внимания на появившегося за его спиной басиста.
– Если ты не уберешься отсюда к чертям собачьим, то пожалеешь, что твоя беленькая, нежная задница родилась на свет!
Я встретился с беспощадным взглядом басиста и огляделся. Кругом полно народу. Я вдруг понял, как чувствовал себя Кастер на холме у Литтл Бигхорна.
– Мне стоит только послать словечко…
– Можешь не утруждать себя телеграммами, Пупс.
Я бросил окурок на пол танцплощадки, придавил его кабду ком и пошел к выходу.
Моя машина по‑прежнему стояла напротив Седьмой и, до, ждавшись зеленого света, я направился к ней. Компания на углу уже исчезла, и их место заняла тощая смуглая женщина в потасканной лисьей горжетке. Она покачивалась взад‑вперед на высоких каблуках, жадно к чему‑то принюхиваясь словно заядлая наркоманка после трехдневной непрерывной подзарядки.
– Эй, мистер? – окликнула она меня. – Составь компанию!..
– Не сегодня, – я прошел мимо.
Сев за руль, я закурил очередную сигарету. Тощая следила за мной еще пару минут, а затем, пошатываясь, пошла по улице. Было около одиннадцати.
К полуночи у меня кончилось курево. Я прикинул, что Пупс сорвется из клуба не раньше, чем отработает. Времени навалом. Я прошел полтора квартала вверх по Седьмой до лавки спиртного и купил две пачки “Лаки” и пинту “Эрли Таймс”. На обратном пути на минуту задержался у “Красного петуха”. Внутри гремело пупсовское попурри из дешевой салунной музыки и Бетховена.
Ночь была холодной, и я то и дело заводил мотор, прогоняя озноб. Я не хотел нагревать салон. Слишком легко заснуть. Без четверти четыре, когда кончилось последнее отделение, пепельница на приборной доске была полна, а бутылка “Эрли Таймс” пуста. Я чувствовал себя прекрасно.
Пупс вышел из клуба минут за пять до закрытия. Застегивая тяжелое пальто, он перекидывался шутками с гитаристом. Проходящее мимо такси резко затормозило на его пронзительный, в два пальца, свист. Я включил зажигание и завел “шеви”.
Движение было редким, и я решил дать им квартала два форы . Их такси развернулось на Сто тридцать восьмой улице и пошло назад по Седьмой, мимо меня. Я пропустил их вперед – до лавки спиртного, затем включил фары и отъехал от тротуара.
Я следовал за ними до Сто пятьдесят второй, такси свернуло влево и остановилось примерно посреди квартала у одного из домов. Я проехал дальше до Мэйком‑плейс, свернул к центру и, обогнув квартал, вырулил обратно на Седьмую. Такси стояло почти на углу, у открытой двери, с погашенным индикатором на крыше. На заднем сиденье никого не было. Пупс взбегал вверх по лестнице, спеша избавиться от своей куриной лапы. Я выключил передний свет и встал бок о бок рядом с припаркованной у тротуара машины так, чтобы видеть такси. Вернулся он довольно быстро, с красной клетчатой сумкой в руках – обычной сумкой для кегельбанных шаров.
У Мэйком‑плейс такси свернуло налево и продолжало двигаться к центру по Восьмой авеню. Я держался в трех кварталах позади, не упуская его из виду всю дорогу до перекрестка Фредерик Дуглас‑серкл, где машина свернула на восток по Сто десятой и пошла вдоль северной стены Центрального парка до развилки Сент‑Николас и Ленокс‑авеню. Проезжая мимо, я увидел Пупса, держащего в руках бумажник в ожидании сдачи.
Резко свернув влево, я бросил машину на углу Сент‑Николас и побежал назад, до Сто десятой. Я успел как раз вовремя: такси отъезжало, а Пуле Суит, подождан немного, скользнул в мрачное чрево молчаливого парка.

Глава шестнадцатая

Он держался дорожки вдоль западного края Гарлем‑Меер, то появляясь, то исчезая в конусах света, отбрасываемого уличными фонарями, – как в сцене прощания Джимми Дюранте с миссис Калабаш. Я шел за ним, прячась в тени, но Пупс ни разу не оглянулся. Он торопливо шагал вдоль водоема и, наконец, исчез в пролете Хаддлстонского моста. На Ист‑драйв, у нас над головами, проносились редкие машины.
За мостом находился Лох, самый глухой район Центрального парка. Извилистая тропинка сбегала вниз, в глубокий овраг, где деревья и кусты росли так густо, что, казалось, даже солнечный луч не мог бы туда проникнуть. Было темно и ужасно тихо. На миг мне показалось, что я потерял Пупса, – как вдруг услышал барабаны.
Мелькающие огоньки напоминали светлячков в подлеске. Я осторожно пробрался между деревьями к поляне и скрючился за большим камнем. Четыре свечи мигали в блюдцах, поставленных на землю. В их тусклом свете я насчитал пятнадцать человек. Там было трое барабанщиков, с барабанами разной величины. Самый большой из них напоминал конгу. По нему колотил рукой и деревянным молотком тощий седовласый человек.
Девушка в белом платье и тюрбане кружилась в танце между свечами. На ходу она полными пригоршнями разбрасывала муку, подобно индейцам‑рисовалыдикам и? племени Хопи. пользующихся для этой цели песком. Девушка танцевала вокруг ямы, выкопанной в утоптанной земле. Вот она повернулась, в ее лицо наконец осветилось пламенем свечи. Это была Эпифани Праудфут.
Зрители покачивались из стороны в сторону, распевая и хлопая в такт барабану. Несколько мужчин потряхивали погремушками из долбленых тыкв, а одна женщина извлекала яростное стаккато из пары железных трещоток. Пупс Суит взмахивал маракасами словно Ксавьер Кугат, управляющий своим румба‑бэндом. Пустая клетчатая сумка из‑под кегельбанных шаров валялась у его ног.
Несмотря на холод, Эпифани была босиком и все плясала и плясала под пульсирующий ритм барабанов, не жалея муки. Когда все фигуры танца были завершены, она отпрыгнула назад, подняв призрачно‑белые руки над головой и напоминая вершащего судьбу пророка. Ее танец – похожий на эпилептический припадок – завел всю толпу.
Тени гротескно метались в неровном пламени свеч. Демонический бой барабанов поймал танцующих в свои пульсирующие сети. Глаза их закатывались, заклинания с пеной рвались из глоток. Мужчины и женщины стонали, прижимаясь друг к другу, их бедра извивались в экстазе, белки глаз блестели на потных лицах подобно опалам.
Я тихонько пробрался поближе, чтобы лучше видеть. Кто‑то дул в детский свисток, и его пронзительные звуки, казалось, протыкали ночь, перекрывая даже диссонирующий звон железных трещоток. Барабаны ворчали, ревели, изнемогали в жарком настойчивом ритме, вовлекая тела в лихорадочный транс. Одна из женщин рухнула на землю и стала извиваться, как змея, – сходство усилилось, когда язык затрепетал у нее на губах, то появлялась, то исчезая во рту.
Белое платье Эпифани прилипло к телу. Она потянулась к плетеной корзине и вытащила петуха со связанными ногами. Птица гордо подняла голову, и гребень ее был кроваво‑красен в отблесках пламени. Танцуя, Эпифани водила белым оперением по своей груди. Кружась среди толпы, она ласкала птицей каждого, по очереди. Пронзительный петушиный крик заставил замолчать барабаны.
Грациозно приблизившись к круглой ямке, Эпифани наклонилась и, взмахнув бритвой, перерезала петуху яремную вену. Кровь хлынула в яму. Вызывающий петушиный крик перешел в захлебывающийся вопль. Бешено забились крылья умирающей птицы. Танцоры застонали.
Эпифани положила обескровленного петуха рядом с ямкой; какое‑то время он еще дергался, подрагивая связанными ногами, потом крылья его вдруг расправились в последнем судорожном рывке и медленно сложились. Танцоры стали подходить по одному, бросая свои приношения в яму. Пригоршни монет, сушеных зерен, всевозможное печенье, конфеты и фрукты. Одна из женщин вылила на мертвую птицу бутылку кока‑колы.
После этого Эпифани взяла безжизненную птицу и подвесила ее вверх ногами на ближайшее дерево. Ритуальное действо завершалось. Несколько членов “конгрегации” стояло около петуха, взявшись за руки, со склоненными головами, – они шептали молитвы; другие в это время упаковывали свои инструменты. Спустя несколько минут все растворились в темноте, пожав напоследок друг другу руки – правую, затем левую – по кругу. Пупс, Эпифани и еще человека три отправились по тропинке к Гарлем‑Меер. Никто не произнес ни слова.
Я следовал за ними, не выходя на тропинку и держась в тени деревьев. У водоема тропа разделилась. Пупс свернул влево, Эпифани и остальные пошли по правой дорожке. Мысленно я подбросил монетку, и она выпала на Пупса. Он направился к выходу на Седьмую авеню. Судя по всему он шел домой, и вряд ли это займет у него много времени. Я решил добраться туда раньше.
Пригибаясь, я пробрался через кустарник, взял штурмом стену и рванул через Сто десятую улицу. На углу Сент‑Николас я оглянулся и увидел Эпифани в белом платье у входа в парк. Она была одна.
Я подавил желание переиграть свой план и побежал к “шеви”. Улицы были почти пустыми, и я несся к центру по Сент‑Николас, через Седьмую и Восьмую авеню, не обращая внимания на светофоры. Повернув на Эджкомб, я поехал по Бродхерст вдоль кромки Колониального парка до Сто пятьдесят первой улицы.
Оставив машину на углу близ Мэйком‑плейс, я прошел остаток пути пешком. Это был гарлемский район “риверхаусов”: симпатичные четырехэтажные здания, располагавшиеся вокруг открытых двориков и торговых рядов. Хотя они строились во времена Депрессии, в них чувствовался более человечный подход к жилищному строительству, чем в тех гигантских монолитах, которым отдают предпочтение муниципалитеты в наше время. Я. нашел здание, куда заходил Пупс, и отыскал номер его квартиры в ряду латунных почтовых ящиков, вмонтированных в кирпичную стену. Входная дверь не представляла проблемы. Я открыл ее лезвием перочинного ножа менее, чем за минуту. Пупс жил на третьем этаже. Я поднялся по лестнице и осмотрел его замок: без моего “дипломата” здесь было не обойтись. Я сел на ступеньки и стал ждать.

Глава семнадцатая

Ждать пришлось недолго. Я услышал, как он, пыхтя, поднимается по лестнице, и загасил окурок о подошву ботинка. Не заметив меня, он поставил сумку из‑под шаров на пол и полез в карман за ключами. Когда дверь открылась, настало время действовать.
Он наклонился за своей клетчатой сумкой, и я набросился на него сзади, схватив одной рукой за воротник, а другой втолкнув его в прихожую. Пошатнувшись, он упал на колени, и сумка загремела в темноте, словно мешок с гремучими змеями. Я включил свет и закрыл за собой дверь.
Дыша будто загнанный пес, Пупс поднялся на ноги. Его правая рука исчезла в кармане пальто и вынырнула оттуда с опасной бритвой. Я слегка напрягся.
– Я не собираюсь бить тебя, старина.
Он пробормотал что‑то и неуклюже бросился вперед, размахивая бритвой. Поймав его руку своей левой, я быстро шагнул к нему и резко ударил коленом в самое уязвимое место. Пупс с тихим стоном осел на пол. Я слегка крутанул ему кисть, бритва упала на коврик.
– Глупо, Пупс. – Я поднял бритву, сложил ее и спрятал в карман.
Пупс сел, держась за живот обеими руками, словно боялся, как бы что‑нибудь не отвалилось.
– Что тебе от меня нужно? – простонал он. – Ты не писатель.
– Попал в точку. Так что не трать время на болтовню и расскажи все, что знаешь о Джонни Фаворите.
– Я ранен. У меня внутри все отбито.
– Поправишься. Хочешь присесть?
Он кивнул. Я подтащил красно‑черную сафьяновую оттоманку и помог ему поднять с пола его тушу. Пупс мычал, все еще держась за живот.
– Послушай, Пупс. Я видел вашу маленькую вечеринку в парке. Номер Эпифани с петухом. Что это было?
– Обеа , – простонал он. – Буду. Не все же черные – баптисты…
– А причем тут эта девушка, Праудфут?
– Она мамбо , как раньше была ее мать. Сильные духи вещают через это дитя. Она ходит на собрания хумфо  с десяти лет. В тринадцать стала жрицей.
– После того, как заболела Эванджелина Праудфут?
– Ага. Кажется, так.
Я предложил Пупсу сигарету, но он покачал головой.
– Джонни Фаворит увлекался вуду?
– Он путался с мамбо , понимаешь?
– Джонни посещал собрания?
– Само собой. Почти всегда. Он был хунси‑босал .
– Как?
– Он был посвящен, но не крещен.
– А как называют того, кто крещен?
– Хунси‑канзо .
– Ты тоже хунси‑канзо ?
– Я был крещен давно, – кивнул Пупс.
– Когда ты видел Джонни Фаворита в последний раз на вашем курином празднике?
– Я тебе говорил, я не встречал его с начала войны.
– А что означала куриная нога? Та, что лежала на рояле, перевязанная ленточкой?
– Означала, что я слишком много болтаю.
– Насчет Фаворита?
– Вообще. О том, о сем…
– Не слишком убедительно. Пупс. – Я выпустил дым ему в лицо. – Ты не пробовал играть на рояле с рукой в гипсе?
Пупс попытался было подняться, но, сморщившись от боли, плюхнулся обратно.
– Ты не сделаешь этого.
– Я сделаю все, что нужно. Пупс. Могу запросто сломать тебе палец.
В глазах старого пианиста появился неподдельный страх. Для пущей убедительности я пощелкал костяшками правой руки.
– Спрашивай все, что хочешь, – выдавил он. – Я и так сказал тебе слишком много.
– Ты не встречал Джонни Фаворита последние пятнадцать лет?
– Нет.
– А Эванджелина Праудфут? Она не говорила, что видела Джонни?
– Я об этом не слышал. Последний раз она упоминала о нем лет восемь или десять назад. Я помню это, потому что тогда здесь появился какой‑то профессор из колледжа; он хотел написать книгу о ритуале Обеа . Эванджелина сказала ему, что белым людям нельзя бывать на хумфо . А я тогда пошутил, что, дескать, если они умеют петь, тогда другое дело.
– И что она?
– Сейчас скажу. Так вот, она не рассмеялась, но и не рассердилась. Просто сказала: “Пупс, будь Джонни жив, он был бы могущественным хунганом , но это не значит, что я должна открывать дверь каждому белому, умеющему шевелить розовым язычком”. Видимо, она думала, что Джонни мертв и похоронен.
– Пупс, так и быть, я рискну поверить тебе. А к чему эта звезда на твоем зубе?
Пупс скривился. Резная звезда блеснула в свете электрической лампы над головой.
– Это… чтобы люди знали, что я ниггер. Не хочу, чтобы они когда‑нибудь ошиблись.
– А почему она перевернута?
– А так красивей.
Я положил одну из своих визиток на телевизор.
– Оставляю тебе карточку со своим телефоном. Услышишь что‑нибудь – позвони.
– Ага. Будто у меня и без этих звонков мало неприятностей.
– Как знать, вдруг тебе понадобится помощь – когда снова получишь заказной почтой куриную ногу…
Снаружи заря уже окрасила ночное небо, напоминая румянец на щеке девушки из церковного хора. По пути к машине, я выбросил бритву с перламутровой рукояткой в мусорный бачок.

Глава восемнадцатая

Когда я наконец завалился в кровать, солнце сияло вовсю, но я ухитрился проспать почти до полудня, несмотря на дурные сны. Меня преследовали кошмары поярче, чем фильмы ужасов из “Вечернего шоу”. Эпифани Праудфут резала горло петуху под рокот барабанов вуду. Танцоры покачивались и стонали, только на этот раз кровь не иссякала, и алый фонтан из бьющейся в агонии птицы заливал все вокруг, как тропический ливень, пока танцоры не начали тонуть в кровавом озере. Я увидел, как тонет Эпифани, и, оставив свое укрытие, бросился бежать, меся каблуками кровавую жижу.
В панике я несся по пустынным ночным улицам. Кругом стояли пирамиды из мусорных бачков; из канав на обочинах за мной следили крысы величиной с бульдогов. Воздух источал гнилостное зловоние. Я бежал и бежал, почему‑то превращаясь из добычи в преследователя и пытаясь догнать далекую фигуру на бесконечных незнакомых улицах.
Но как бы быстро я ни бежал, догнать ее не удавалось. Когда тротуар кончился, погоня продолжилась по усеянному мусором и мертвой рыбой песчаному пляжу. Впереди замаячила огромная, как небоскреб, морская раковина, и человек вбежал в нее. Я последовал за ним.
Изнутри раковина напоминала радужно‑светящийся кафедральный собор с высоким сводчатым потолком. Наши шаги отдавались эхом в закручивающемся спиралью проходе. Он все сужался, и вот, наконец, последний изгиб, и я увидел противника, путь которому преградила огромная, подрагивающая стена из мясистой плоти моллюска. Выхода отсюда не было.
Я схватил человека за воротник пальто и развернул к себе, одновременно толкая его назад, в слизь. Это был мой близнец. Будто смотришься в зеркало. Он заключил меня в объятия и поцеловал в щеку. Губы, глаза, подбородок – каждая черточка – как у меня. Я обмяк, сраженный жаром его любви, а затем ощутил его зубы. Он впился зубами в мой рот, а руки его добрались до моего горла.
Я стал вырываться, мы оба упали, и я все пытался нащупать его глаза. Мы боролись на жестком перламутровом полу. В какой‑то момент его хватка ослабла, и я вцепился руками в голову двойника, утопив большие пальцы в его глазах. Он не издал ни звука. Мои руки вдруг погрузились в эту голову, и знакомые черты просочились меж пальцев, как влажное тесто. Лицо его стало бесформенной массой, и когда я попытался убрать руки, они увязли в нем, как в жирном пудинге. С воплем я проснулся.
Горячий душ успокоил мои нервы. Через двадцать минут, выбритый и одетый, я ехал к своему гаражу. Оставив там “шеви”, я пошел к киоску с провинциальными газетами, рядом с Таймс‑Тауэр. Фото доктора Альберта Фаулера было на первой странице “Покипси Нью‑Йоркер” за понедельник. Заголовок гласил: “ИЗВЕСТНЫЙ ДОКТОР НАЙДЕН МЕРТВЫМ”. Я прочел всю заметку за завтраком в аптеке Уэлана на углу Парамаунт‑Билдинг. Причиной смерти значилось самоубийство, хотя никакой записки не нашли. Тело обнаружено в понедельник утром двумя коллегами Фаулера, обеспокоенными тем, что он не явился на работу и не отвечал на звонки. Женщина на фотографии, которую покойный прижимал к груди, была его женой. О морфине и пропавшем кольце не упоминалось. Содержимое карманов покойного не приводилось, поэтому я так и не узнал, сам он снял кольцо или нет.
Я выпил вторую чашку кофе и отправился в контору, чтобы просмотреть почту. Там был обычный каждодневный хлам и письмо от одного человека из Пенсильвании, предлагавшего за десять долларов выслать почтой курс лекций по анализу сигаретного пепла. Я смахнул всю пачку в корзину для мусора и прикинул, чем мне сейчас заняться. Неплохо было бы съездить на Кони‑Айленд и попытаться отыскать Мадам Зору, гадалку Джонни Фаворита, но я решил, что вначале стоит заглянуть в Гарлем. Эпифани Праудфут многое утаила от меня прошлым вечером.
Вынув из конторского сейфа свой “дипломат”, я начал уже застегивать пальто, но тут зазвонил телефон. Это был междугородный заказной вызов от Корнелиуса Симпсона. Я сказал телефонистке, что беру оплату на себя.
– Горничная передала ваше послание, – произнес мужской голос. – Ей показалось, что у вас было что‑то срочное.
– Вы Спайдер Симпсон?
– Да вроде бы.
– Мне хотелось поговорить с вами насчет Джонни Фаворита.
– а о чем именно?
– Ну, скажем, не встречали ли вы его последние пятнадцать лет?
Симпсон рассмеялся.
– В последний раз я видел Джонни сразу после Перл‑Харбора.
– А что здесь смешного?
– Ничего. Во всем, что касается Джонни, смешного мало.
– Так почему же вы рассмеялись?
– Я всегда смеюсь, как подумаю о том, сколько денег потерял, когда он надул меня, – объяснил Симпсон. – Это гораздо приятней, чем плакать. А в чем, собственно, дело?
– Я готовлю очерк для “Взгляда” о забытых певцах сороковых годов. Джонни Фаворит стоит первым в списке.
– Не в моем списке, приятель.
– Вот и славно, – согласился я. – Если беседовать только с его поклонниками, интересной статьи не получится.
– Единственным поклонниками Джонни был чужаки.
– Что вы знаете о его романе с девушкой из Вест‑Индии, Эванджелиной Праудфут?
– Ни черта. В первый раз об этом слышу.
– Вы знали, что он интересовался вуду?
– Втыкать булавки в кукол? Что ж, это на него похоже. Джонни был с причудами. Всегда влезал во что‑то странное.
– Например?
– Да вот, однажды, например, я увидел, как он ловит голубей на крыше нашей гостиницы. Мы были где‑то на гастролях, не помню точно где, и он сидел там с большой сетью, словно какой‑то чокнутый собаколов. Я решил, что ему, быть может, не понравилась гостиничная жратва, но после шоу заглянул к нему в номер, а он сидит там – перед ним на столе распотрошенный голубь, – и тыкает ему карандашом в кишки.
– А зачем это было нужно?
– Вот и я спросил его о том же. А он бросил мне в ответ какое‑то забавное слово, не помню какое, и когда я попросил растолковать его по‑английски, он объяснил мне, что эта штука предсказывает будущее. Дескать, этим занимались жрецы в Древнем Риме.
– Да, похоже, он крепко влез в черную магию.
– В самую точку, приятель, – рассмеялся Спайдер Симпсон. – А не будь это потрохами голубя, так было бы черт знает чем другим – чайными листьями, гаданием по ладони или йогой. Он носил тяжелое золотое кольцо с древнееврейскими письменами. Хотя, насколько я знаю, он не был евреем.
– А кем он был?
– Будь я проклят, если знаю. Может, розенкрейцером. Он носил в своем чемодане череп.
– Человеческий череп?
– Ну, когда‑то он, конечно, принадлежал человеку. Джонни сказал, что череп из могилы какого‑то парня, который убил десятерых. Божился, что он придает ему силы.
– Похоже, он вас разыгрывал.
– Может быть. Бывало, перед представлением, он часами сидел, уставившись на него. Если это шутка, то она как‑то уж слишком хороша.
– А вы знали Маргарет Круземарк? – продолжал я.
– Маргарет как‑ее?
– Невесту Джонни Фаворита?
– Ах да, дебютантка из высшего общества. Я встречал ее пару раз. А в чем дело?
– Как она выглядела?
– Очень хорошенькая. Не болтливая. Знаете, есть девушки, которые в основном говорят глазами.
– Я где‑то слышал, что она предсказывала судьбу.
– Может быть. Но мне она не предсказывала.
– Почему они расстались?
– Понятия не имею.
– Вы не могли бы дать мне имена каких‑нибудь старых друзей Джонни? Людей, которые могли бы помочь мне с очерком?
– Слушай, друг, кроме костяной головы в чемодане, у Джонни не было ни единого друга на свете.
– А как насчет Эдварда Келли?
– Никогда о нем не слышал, – заметил Симпсон. – Я знавал пианиста по имени Келли, но это было задолго до Джонни.
– Что ж, спасибо за информацию, – поблагодарил я. – Вы очень помогли.
– Не за что.
Мы повесили трубки.

Глава девятнадцатая

Я лавировал между выбоинами по Вест‑Сайдской автостраде до самой Сто двадцать пятой улицы, а затем проехал по гарлемскому Риальто мимо гостиницы “Тереза” и Аполло‑театра до Ленокс‑авеню. Неоновая вывеска в витрине аптеки Праудфут не горела. Зеленый раздвижной щит за входной дверью был опущен до самого пола, а к стеклу скотчем прикреплена картонная табличка “СЕГОДНЯ ЗАКРЫТО”. Да, закрыто неплохо…
В следующем квартале, в закусочной, я нашел телефон и посмотрел в справочнике номер. Эпифани Праудфут в нем не числилась, только номер аптеки. Там никто не отвечал. Полистав справочник, я обнаружил номер Эдисона Суита и набрал первые четыре цифры, но тут мне в голову пришло, что неожиданное посещение будет иметь больший эффект. Через десять минут, я уже ставил машину на Сто пятьдесят второй улице, напротив его дома.
У входа молодая домохозяйка с тяжелой хозяйственной сумкой и двумя вопящими у ее ног малышами пыталась отыскать ключи. Я вызвался ей помочь и подержал сумку, пока она открывала дверь. Она жила на первом этаже и, слабо улыбаясь, поблагодарила меня, когда я вернул ей сумку с покупками. Малыши прижимались к ней, шмыгая сопливыми носами, и не сводили с меня широко раскрытых карих глаз.
Я поднялся по лестнице на третий этаж. На площадке никого не было; взглянув на замок Пупса, я вдруг понял, что дверь не заперта, и толкнул ее ногой, распахивая настежь. Ярко‑красный мазок растекся по противоположной стене, как будто там развлекался абстракционист. Это, конечно, могло быть краской, но навряд ли.
Осторожно прикрыв дверь, я надавил на нее спиной, чтобы замок защелкнулся.
В комнате царил кавардак, мебель была в беспорядке раскидана на измятом ковре. Кто‑то здорово постарался. Полка с цветочными горшками валялась в углу. Металлический карниз прогнулся, и шторы спустились, как чулки шлюхи после недельного запоя. Посреди этого развала стоял нетронутый телевизор. Он был включен, и на экране медсестра из “мыльной оперы” рассуждала о супружеской неверности. Ей внимал практикант.
Перешагивая через раскиданную мебель, я старался ни к чему не прикасаться. На кухне следов борьбы не было. Чашка холодного черного кофе стояла на столе. Все выглядело очень уютно, если бы не гостиная.
Позади бормочущего телевизора небольшой коридорчик вел к закрытой двери. Я вынул из “дипломата” пару резиновых перчаток, натянул их на руки и повернул ручку двери. Мне сразу захотелось глотнуть чего‑нибудь покрепче.
Пупс Суит лежал на спине, на узкой постели, руки и нога были привязаны к столбикам кровати бельевой веревкой. Вряд ли у него мог быть более мертвый вид. Его брюхо покрывал скомканный, пропитанный кровью фланелевый халат. Простыни задубели от крови.
Лицо и тело Пупса были покрыты синяками. Белки выпученных глаз пожелтели, как старинные биллиардные шары из слоновой кости, а в разинутый рот было засунуто нечто, напоминающее здоровый кусок колбасы. Смерть от удушья, мне даже не нужно было ждать вскрытия.
Я пригляделся к тому, что торчало из его распухших губ, и понял, что одного глотка мне будет явно мало. Пупс задохнулся насмерть от собственных гениталий. На лестнице, тремя пролетами ниже, слышался счастливый детский смех.
Никакая сила на свете не заставила бы меня поднять тот скомканный халат. Даже не заглядывая под него, я знал, откуда появилось орудие убийства. Над постелью, на стене, кровью Пупса было сделано несколько рисунков, – как будто ребенок рисовал, – звезды, спирали, змеи… Три звезды были пятиконечными, перевернутыми вверх ногами. “Падучие звезды” становились традицией.
Я сказал себе, что пора уходить. Торчать здесь – дело явно неприбыльное. Но инстинкт ищейки заставил меня осмотреть комод и проверить шкаф. Осмотр комнаты занял минут десять, и я не нашел ничего, достойного внимания.
Бросив Эдисону Суиту последнее “прощай”, я закрыл дверь спальни, провожаемый невидящим взглядом его выпученных глаз. При мысли о том, что находилось у него во рту, мой язык потяжелел и пересох. Я хотел еще осмотреть гостиную, но там было слишком грязно, и я не рискнул оставлять там отпечатки своих ног. Моя визитка исчезла с телевизора. Ее не оказалось и среди прочих его вещей, а новый бумажный мешок на кухне означал, что мусор ухе успели вынести.
Прежде чем выйти, я, прищурившись, посмотрел сквозь замочную скважину. Я оставил дверь слегка приоткрытой, в точности как раньше, стащил с рук резиновые перчатки и сунул их в “дипломат”. Постоял еще немного, прислушиваясь к тишине внизу. На лестнице никого не было. Меня могла вспомнить домохозяйка с первого этажа, но с этим ничего не поделаешь.
Никем не замеченный, я спустился по лестнице и вышел из дома. Во дворе детишки играли в классики. Они даже не взглянули на меня, когда я проходил мимо.

Глава двадцатая

Три неразбавленных порции спиртного успокоили мои нервы и настроили меня на философские размышления. Это был спокойный бар по соседству, кажется, он назывался “У Фредди”, или “У Тедди”, а может, “Гнездышко Эдди” – в общем, что‑то в этом роде; я устроился спиной к телевизору, обдумывая положение. Теперь у меня на руках оказалось уже два покойника. Оба знали Джонни Фаворита, оба носили на себе пятиконечные звезды. Интересно, не пропал ли передний зуб у Пупса, как пропало кольцо доктора? Но я не настолько жаждал узнать об этом, чтобы вернуться и посмотреть. В конце концов, звезды могли быть совпадением: самое обычное украшение, самой обычной формы. И к тому же наркоман‑доктор и блюзовый пианист вовсе не обязаны были хорошо знать Джонни Фаворита. Но я буквально нутром чуял: все это не так просто, что‑то здесь есть… Смахнув в ладонь сдачу с влажной стойки бара, я вернулся к своей работе на Луи Сифра.
Поездка на Кони‑Айленд оказалась приятным развлечением. До “часа пик” оставалось девяносто минут, и движение по Федеральной автостраде и через Бэттери‑туннель было достаточно свободным. На Шор‑парквэй я опустил стекло и вдохнул холодный морской ветерок. Когда я выехал на Кропси‑авеню, запах крови уже выветрился из моих ноздрей.
Проехав по Западной Семнадцатой улице до Серф‑авеню, я поставил машину у заколоченного досками аттракциона электромобилей. Вне сезона Кони‑Айленд выглядел как‑то призрачно. Скелетоподобные направляющие “американских гор” вздымались надо мной паутиной из дерева и металла, но не хватало воплей отдыхающих – лишь ветер стонал в каркасе “гор”, словно одинокие свистки поезда.
Несколько неприкаянных душ бродило по Серф‑авеню в поисках приключений. Газетные листы неслись будто перекати‑поле по пустынным, широким улицам. Над головой парили чайки, выискивая на земле объедки. Все киоски, торгующие сахарной ватой, “галереи ужасов” и аттракционы “на выигрыш” были плотно заколочены и походили на клоунов без грима.
Закусочная “Натанс Фэймес” была как всегда при деле, и я остановился, чтобы перехватить пару хот‑догов и выпить пива. Буфетчик выглядел так, будто не покидал своей стойки со времен старого Луна‑парка, и я спросил у него, не слышал ли он о гадалке по имени Мадам Зора.
– Мадам – как?
– Зора. Она пользовалась большим успехом в сороковых.
– Не припоминаю, приятель, – признался он. – Я получил эту работу меньше года назад. Лучше спроси меня что‑нибудь о пароме Стейтон‑Айленда. Он назывался “Мать Золотой Звезды”. У меня там была концессия на ночное питание – целых пятнадцать лет. Ну валяй, спрашивай.
– Почему вы уволились?
– Не умею плавать.
– И что с того?
– Боялся утонуть. Решил не играть с судьбой. – Он улыбнулся, демонстрируя четыре недостающих зуба.
Я набил рот остатками хот‑дога и, прихлебывая пиво из картонного стаканчика, зашагал прочь.
Бауэри, расположенная между Серф‑авеню и Бульваром, скорее напоминала парк развлечений, нежели улицу. Я прогуливался вдоль молчаливых павильонов и раздумывал над следующим ходом. Цыганская община закрыта получше, чем все ячейки Клана в Джорджии, и я знал, что с этой стороны помощи мне не получить. Значит – работа ногами. Меси асфальт, покуда не нарвешься на кого‑то, кто помнит мадам Зору и желает поделиться с тобой воспоминаниями.
Неплохим местечком для начала поисков показалось заведение Дэнни Дринана. Он был мелким мошенником на пенсии и содержал убогий музей восковых фигур на углу Тринадцатой улицы и Бауэри. Я познакомился с ним в 52‑ом году, когда он только‑только отбыл свой четырехлетний срок в Даннеморе. Агенты ФБР пытались пришить ему биржевую аферу, но он идеально подошел на роль козла отпущения для пары продажных адвокатов, которых звали Пиви и Мунро. В то время я работал для третьей стороны, также павшей жертвой их махинаций, и заодно помог расколоть и это дело. Дэнни чувствовал себя обязанным и при необходимости снабжал меня всякой интересной информацией.
Галерея восковых фигур помещалась в узком одноэтажном строении, втиснутом между павильоном с пиццей и павильоном с игральными автоматами. На фасаде красовалась надпись – алые буквы высотой в фут:
СПЕШИТЕ!
ЗАЛ АМЕРИКАНСКИХ ПРЕЗИДЕНТОВ 50 ЗНАМЕНИТЫХ УБИЙСТВ ПОКУШЕНИЯ НА ЛИНКОЛЬНА И ГАРФИЛДА ДИЛЛИНДЖЕР В МОРГЕ
ТОЛСТЯК ЭРБАКЛ ПРЕДСТАЕТ ПЕРЕД СУДОМ ПОЗНАВАТЕЛЬНО! ПРАВДОПОДОБНО! ПОРАЗИТЕЛЬНО!
В кассовой будке сидела крашенная хной гарпия возрастом точь‑в‑точь как вдова президента Гранта и раскладывала “солитер”, напоминая одну из механических гадалок в соседнем павильоне.
– Дэнни Дринан у себя? – спросил я.
– Он там, сзади, – проворчала она, раскрыв нижнюю карту – трефового валета. – Оформляет экспонаты.
– Можно войти и поговорить с ним?
– Вначале придется заплатить, – кивнула она древней головой в сторону картонной таблички: “ВХОД – 25 центов”.
Я выудил из брюк четвертак, просунул монету под зарешеченное оконце и вошел внутрь. Воняло здесь страшно. На провисающем картонном потолке виднелись большие рыжие пятна. Под ногами скрипел и стонал пересохший деревянный настил. По стенам, за стеклянными витринами, неуклюже застыли манекены – словно армия индейцев, выставленных в сигарных лавках.
Первым был “Зал американских президентов”: абсолютно одинаковые персоны в обносках из водевильной костюмерной. После Ф.Д.Рузвельта пошел “Зал убийц”. Я прогулялся по целому лабиринту увечий. Холл‑Миллз, Снайдер‑Грей, Бруно Га‑уптманн, Уинни Рут Джад, убийцы “Одиноких сердец” – все собрались здесь, размахивая дубинками и топорами, упрятывая части тел в сундуки и плавая в океанах красной краски.
В заднем помещении я нашел Дэнни Дринана: он стоял на четвереньках в витрине. Это был маленький мужчина в синей выцветшей рабочей рубашке и темных шерстяных брюках. Курносый нос и редкие светлые усы делали его похожим на испуганного хомяка. Его привычка быстро мигать во время разговора тоже не шла ему на пользу.
Я постучал по стеклу, он поднял глаза и улыбнулся; во рту у него были обойные гвозди. Побормотав что‑то неразборчивое, он положил молоток и выскользнул через небольшую щель в дальнем углу. Он работал над парикмахерской, где убивали под руководством Альберта Анастасиа, Верховного Палача компании “Убийство, Инк.”. Двое убийц в масках наставили револьверы на укутанную простыней фигуру в кресле, а парикмахер спокойно стоял в сторонке, ожидая следующего клиента.
– Эй, Гарри! – радостно вскричал Дэнни Дринан, неожиданно появляясь у меня за спиной. – Ну, что скажешь о моем последнем шедевре?
– Похоже, у всех у них наступило трупное окоченение, – заметил я. – Умберто Анастасиа, верно?
– Выдайте парню призовую сигару. Неплохо, когда угадываешь сразу.
– Вчера я был в Шератон‑парке, так что все достаточно свежо в моей памяти.
– Эта сцена – моя гордость на новый сезон.
– Ты опоздал на год. Заголовки в газетах уже холодны, как труп.
Дэнни нервно кивнул.
– Парикмахерские кресла дороги, Гарри. В прошлом сезоне я не смог позволить себе никаких обновок. Впрочем, эта гостиница рядом хороша для бизнеса. Ты не знал, что здесь вырубили насмерть Арнольда Ротштейна в двадцать восьмом году? Только в те дни это место называлось “Парк‑Сентрал”. Пойдем, я установил Арнольда впереди, я покажу тебе.
– Как‑нибудь в другой раз, Дэнни. Мне этого вот так хватает в натуре.
– Ага, пожалуй, ты прав. Так что же привело тебя в наш заброшенный уголок? Давай предположим, что я этого не знаю.
– Лучше предположим, что ты знаешь. Глаза Дэнни зажглись как безумные семафоры.
– Ну, в подробностях вряд ли, – заикаясь произнес он, – но смекаю, что, если Гарри приходит навестить меня, ему нужна какая‑то “инфо”.
– Попал в точку, – подтвердил я. – Что ты можешь рассказать о предсказательнице судьбы по имени Мадам Зора? Она работала здесь в начале сороковых.
– Эх, Гарри, сам знаешь, что в этом я помочь не могу. В то время я торговал недвижимостью во Флориде. Тогда Дэнни Дринан катился по славной, легкой дорожке.
Я вытряхнул сигарету из своей пачки и предложил ее Дэнни, но тот покачал головой.
– Я и не думал, что ты сможешь найти ее, Дэнни, – продолжал я закуривая, – но ты уже освоился здесь и, наверно, сможешь навести меня на старожилов. Ты только намекни, кто разбирается в местных делах.
Дэнни почесал голову, показывая мне, что он раздумывает.
– Я сделаю все, что смогу. Загвоздка в том, Гарри, что все, кто мог бы помочь, находятся на всяких там Бермудах и прочих курортах. Я и сам повалялся бы на пляже, не будь по уши в долгах. Я не жалуюсь, нет, – после тюряги пляж Брайтон‑Бич выглядит не хуже Бермуд.
– Но ведь кто‑то мог и остаться. Не только твоя контора открыта для бизнеса.
– Ага, как раз сейчас я понял, к кому тебя нужно послать. На Десятой улице, возле Бульвара, есть шоу уродов. Обычно большинство уродцев подрабатывают в это время в цирке, но есть и старики. Пенсионеры, как говорится. Они не берут отпусков. Появляться на людях не входит в число их развлечений.
– А как называется это место?
– “Конгресс чудес Уолтера”. Только заправляет им господин по имени Хагтарти. Его сразу узнаешь. Он покрыт татуировками, выглядит как дорожная карта.
– Спасибо, Дэнни. Ты кладезь ценной информации.

Глава двадцать первая

“Конгресс чудес Уолтера” находился на Десятой улице возле пандуса, ведущего на Бульвар. Как и все окружавшие его аттракционы, он напоминал старинный карнавальный павильон – ну разве что, чуть в большей степени, чем прочие: фасад низенького здания был увешан транспарантами, а под ними висели примитивные рисунки красками, представляющие экспонаты “Конгресса”. Широкие холсты изображали человеческие уродства в простой карикатурной манере, с наивностью, предполагавшей врожденную жестокость.
“ВОТ ЭТО ТОЛСТУХА!” – гласила надпись под рисунком женщины, раздутой будто дирижабль, с крошечным пляжным зонтиком над тыквообразной головой. Портрет татуированного человека – “КРАСОТА НЕ ГЛУБЖЕ КОЖИ” – висел в компании с Йо‑йо, Собакоголовым мальчиком и Принцессой Софией, Бородатой Леди. Остальные холсты демонстрировали гермафродита, юную девушку, обвитую змеями, человека‑тюленя и великана в смокинге.
“ОТКРЫТО ТОЛЬКО ПО СУББ. И ВОСКР.” – предупреждала вывеска в пустой кассовой будке у входа. Поперек открытого дверного проема висела цепь – как бархатное ограждение в ночном клубе, – но я поднырнул под нее и вошел внутрь.
Единственным источником света была грязная застекленная крыша. По стенам пустого помещения в вечернем свете с трудом угадывались очертания каких‑то платформ. В воздухе витал запах печали и пота. В дальнем конце, из‑под закрытой двери, пробивалась полоска света. Я подошел к двери и постучал.
– Открыто, – произнес чей‑то голос.
Повернув ручку, я заглянул в большую голую комнату, уют которой придавали только несколько провисших кушеток из комиссионки, да веселые цирковые плакаты, оживлявшие покрытые плесенью стены. Крошечная толстуха с черной, вьющейся бородой, аккуратно разложенной по скромному розовому корсажу, сидела, углубившись в картинку, наполовину собранную из кусочков картона.
Под пыльной бахромой абажура сидели четыре странных урода, погруженных в обычный покерный “ритуал. На большой подушке восседал человек без рук и без ног: он был похож на Шалтая‑Болтая и держал карты в ладонях, растущих прямо из плеч, словно ласты. Рядом сидел великан, в массивных пальцах которого карты казались почтовыми марками. У того, кто сдавал, кожа растрескалась и наводила на мысли об аллигаторах я черепахах.
– Ты ставишь или нет? – спросил игрок слева, высохший гном в футболке. Его шея, плечи и руки были так густо татуированы, что походили на какое‑то экзотическое, обтягивающее кожу одеяние. В отличие от рьяной работы художника, представленной на холсте снаружи, человечек был довольно блеклым и каким‑то выцветшим, словно размытая копия того, что было обещано.
Татуированный впился взглядом в мой “дипломат”.
– Что в ты там ни продавал, нам это не нужно! – рявкнул он.
– Я не торговец. Сегодня никаких страховок и громоотводов.
– Так какого же черта тебе нужно? Может, бесплатное представление?
– Наверное, вы мистер Хаггарти. Мой друг подумал, что вы сможете помочь мне кое‑какой информацией.
– А кто он, этот твой друг? – требовательно спросил многоцветный Хаггарти.
– Дэнни Дринан. Он владелец воскового музея за углом.
– Ага, Дринана я знаю. Он тот еще мошенник. – Хаггарти отхаркнулся и сплюнул в стоявшую у его ног мусорную корзинку. Затем улыбнулся, показывая, что не хотел меня обидеть. – Я уважаю все друзей Дэнни. Скажи, что ты хочешь узнать, и я тебе выложу напрямик все, что смогу.
– Можно присесть?
– Будь моим гостем. – Хаггарти подтолкнул мне свободный складной стул. – Присаживайся, приятель.
Я сел между Хаггарти и великаном, хмуро нависшим над нами, как Гулливер над лилипутами.
– Я ищу цыганку‑предсказательницу по имени Мадам Зора, – сказал я, ставя “дипломат” между ног. – Она пользовалась здесь большим успехом перед войной.
– Не могу вспомнить, – произнес Хаггарти. – Может вы, ребята?
– Я помню одну, она гадала на чаинках, Мун ее звали, – пропел человек с ластами вместо рук.
– Она была китаянкой, – проворчал великан. – Вышла замуж за аукциониста и подалась в Толедо.
– А зачем она тебе? – захотел узнать человек с кожей аллигатора.
– Она знала парня, которого я пытаюсь отыскать. Я надеялся, что она сможет мне помочь.
– Ты частный сыщик?
Я кивнул. Отрицание могло лишь ухудшить положение.
– Значит, легаш? – Хаггарти снова сплюнул в корзину. – Я не держу на тебя зла. Всем нужно зарабатывать на жизнь.
– А я вот сроду не перевариваю мусоров, – прогудел великан.
– У тебя что, в желудке бурчит после того, как пообедаешь сыщиками?
Великан хмыкнул. Хаггарти рассмеялся и стукнул по столу своим узорчатым красно‑синим кулаком, рассыпав аккуратные стопки фишек.
– Я знала Зору, – заговорила толстая леди голосом нежным, как китайский фарфор. В его мелодичных звуках цвели магнолии и жимолость. – В Зоре было столько же от цыган, сколько и в тебе, – добавила леди.
– Вы уверены в этом?
– Ну конечно. Эл Джолсон носил черное лицо, но это не делало его негром.
– А где я могу найти ее сейчас?
– Этого я не знаю. Я потеряла ее из виду после того, как она свернула свою палатку.
– Когда это было?
– Весной сорок второго. Однажды она просто взяла и исчезла. Закрыла свою лавочку, не сказав никому ни слова.
– Что вы о ней знаете?
– Не слишком много. Иногда мы собирались на чашку кофе. Болтали о погоде и всякой всячине.
– Она никогда не говорила о певце – Джонни Фаворите?
Толстуха улыбнулась. Глубоко под пластами жира в ней пряталась маленькая девочка в нарядном платьице.
– Вот уж у кого была золотая глотка, – просияла она и промычала одну из давнишних мелодий. – Он и впрямь был моим любимчиком. Однажды я прочитала в скандальной газетенке, что он консультировался у Зоры, но когда я спросила ее об этом, она сразу захлопнулась. По‑моему, говорить об этом – все равно что выдавать тайну исповеди.
– Может, вы еще что‑нибудь вспомните?
– К сожалению, мы не были настолько близки. Знаешь, кто может тебе помочь?
– Кто?
– Старый Пол Болц. В то время он работал с ней на пару. Он по‑прежнему сшивается здесь.
– Где мне его найти?
– В Стиплчейзе. Он там цепным псом. – Толстуха принялась обмахиваться киножурналом. – Хаггарти, сделай ты хоть что‑нибудь с этой парилкой. Здесь жарко, как в бойлерной. Я скоро растаю.
Хаггарти рассмеялся.
– От тебя останется самая большая на свете лужа.

Глава двадцать вторая

Бульвар и Брайтон‑Бич были пусты. Там, где в разгар лета лежали, как моржи на лежбище, людские толпы, сейчас бродили в поисках пустых бутылок лишь несколько несгибаемых старьевщиков. За ними бушевал в прибое свинцово‑серый Атлантический океан, разлетаясь каскадами брызг на волнорезе.
Стиплчейз‑парк занимал двадцать пять акров земли. Парашютная вышка – подачка со Всемирной Выставки тридцать девятого года – возвышалась над большим застекленным павильоном, похожим на каркас гигантского зонта. На фасаде, над смеющимся раскрашенным лицом основателя парка Джорджа С.Тайлоу, находилась вывеска: “СМЕШНОЕ МЕСТЕЧКО”. В это время года смешного здесь было не больше, чем в плоской шутке. Я глянул вверх, на улыбающуюся физиономию господина Тайлоу, и еще раз подивился его необыкновенному умению находить повод для смеха.
Отыскав в проволочном ограждении дыру подходящего размера, я спустя несколько мгновений уже был на территории парка и стучал кулаком по стеклу павильона, призывая сторожа. Шум эхом разнесся по округе, напоминая работу дюжины разбушевавшихся полтергейстов. Проснись, старик! А вдруг шайка воров собирается очистить парашютную вышку? Я начал круговой обход огромной постройки, стуча по стеклам ладонью. Свернув за угол, я встретился “лицом к лицу” с дулом револьвера. Это был всего‑навсего полицейский “Полис‑Позитив” 38‑го калибра, но мне он показался размером с Большую Берту.
Пушка лежала в уверенной руке жилистого старикана в рыже‑коричневой форме. Пара поросячьих глазок над огромным круглым носом, прищурясь, изучала меня.
– Замри! – приказал он глухим, точно из бочки, голосом. Я замер.
– Кажется, вы мистер Болц? – рискнул я начать. – Пол Болц?
– Это тебя не касается. Какого хрена ты здесь делаешь?
– Мое имя Энджел. Мне нужно поговорить с вами об одном деле, которым я занимаюсь. Я частный детектив.
– А чем ты это докажешь?
Я полез за бумажником, и Болц многозначительно ткнул меня “кольтом” в пряжку ремня.
– Левой рукой, – прорычал он.
Переложив “дипломат” в правую руку, я стал действовать левой.
– Брось его на землю и сделай два шага назад. Я повиновался. Болц нагнулся и поднял бумажник, не свода револьвера с моего живота.
– Откройте клапан и сразу увидите фотокопию.
– Между прочим, твоя “жестянка” для меня ничего не значит. У самого дома лежит такая же.
– А я ничего и не говорю. Просто взгляните на фотокопию.
Охранник, не говоря ни слова, пробежал глазами по кармашкам бумажника. Я подумывал было обезоружить его, но оставил эту затею.
– Ну ладно, ты частный сыщик, – произнес он. – Так что тебе от меня нужно?
– Вы Пол Болц?
– Допустим. – Он бросил бумажник на бетон к моим ногам. Я поднял его левой рукой.
– Вот что. День был тяжелый. Спрячьте револьвер, мне нужна ваша помощь. Трудно вам, что ли, поговорить со мной.
Он взглянул на свою пушку, словно прикидывая, не употребить ли ее на ужин. Потом пожал плечами и упрятал револьвер в кобуру, нарочито не застегивая клапан.
– Я Болц, – подтвердил он. – Послушаем твою байку.
– Мы не могли бы где‑нибудь спрятаться от ветра?
Болц кивнул уродливой головой, показывая, что мне следует идти впереди. Мы спустились по короткой лестнице к двери с надписью “ВХОД ЗАПРЕЩЕН”.
– Сюда, – сказал он. – Она открыта.
Наши шаги гулко отдавались в пустом зале, напоминая разрывы пушечных ядер. Помещение было достаточно большим, чтоб вместить пару летных ангаров, а остального места хватило бы для полудюжины баскетбольных площадок. Многие аттракционы сохранились еще от старых времен. Большая дощатая горка с волнообразными выемками поблескивала вдали, словно водопад из красного дерева. Еще одна горка, под названием “Водоворот”, спиралью летела вниз с потолка, чтобы “пролиться” на “Живой Биллиардный Стол” – ряд полированных вращающихся дисков, встроенных в пол. Легко было представить себе Гибсоновских девушек и изящных джентльменов в соломенных шляпах, которые танцевали под звуки механического пианино, наигрывавшего мелодию “Возьми меня поиграть в мяч”.
Мы постояли у кривых зеркал, полюбовались на свои искаженные отражения…
– Ну ладно, ищейка, – не выдержал наконец Болц. – Выкладывай свою просьбу.
– Я ищу цыганку, гадалку по имени Мадам Зора. Мне известно, что вы работали на нее в сороковых годах.
Хриплый от курева смех Болца взмыл к усеянному лампочками каркасу, – я сразу вспомнил, как тявкает дрессированный тюлень.
– Знаешь, – выдавил он, – в этом направлении ты не доберешься и до первой базы.
– Но почему?
– Почему? Я скажу тебе. Во‑первых, потому что она не цыганка, вот почему.
– Я слышал об этом, но как‑то не принял всерьез.
– Прими. Разве я не знал ее лавочку вдоль и поперек?
– Расскажите.
– Ладно, сыщик. Я тебе прямо скажу: цыганкой она не была и звали ее не Зора. Дебютантка с Парк‑авеню, – случайно узнал.
Я онемел. Да, по сравнению с такой “бомбой” копыто лягнувшего тебя мула могло показаться поцелуем ангела.
– Вы знали ее настоящее имя?
– Ты что, за дурачка меня держишь? Я знал о ней все. Ее звали Мэгги Круземарк. У ее отца кораблей было больше, чем в британском военном флоте.
Я чувствовал себя Резиновым Человечком. На волнистой поверхности кривого зеркала мое лицо вытягивалось все больше и больше.
– Когда вы видели ее последний раз? – спросили резиновые губы.
– Весной сорок второго. Она тогда просто слиняла. Оставила меня, так сказать, с хрустальным шаром в руках.
– А вы не видели с ней певца, его звали Джонни Фаворит?
– Ну еще бы, сколько раз. Она была помешана на нем.
– Она говорила о нем что‑нибудь, вы не помните?
– Сила.
– Что?
– Она сказала – он владеет “силой”.
– И все?
– Знаешь, я особо не слушал. По мне так все это ерунда была. – Болц откашлялся и глотнул. – Она – другое дело. Она была одержимой.
– А что Фаворит? – настаивал я.
– И он такой же. По глазам видно было.
– А потом вы его встречали?
– Никогда. Может, он улетел на луну на помеле, мне на него начхать. И на нее тоже.
– Она когда‑нибудь упоминала негра‑пианиста по имени Пупс Суит?
– Нет.
– Может, еще что вспомните?
Болц сплюнул на пол, себе под ноги.
– А к чему? Те деньки давно умерли и похоронены… Разговаривать было уже не о чем. Болц проводил меня за ограждение и запер ворота. Чуть поколебавшись, я дал ему одну из своих визиток и попросил позвонить, если появится что‑нибудь новенькое. Он, конечно, ничего не обещал, но и визитку не выкинул.
Я попытался дозвониться до Миллисент Круземарк из ближайшей телефонной будки, но безрезультатно. Вот так. Долгий был день, даже детективы нуждаются в отдыхе. По пути назад, к Манхэттену, я решил дать себе передышку и набил живот дарами моря в ресторане “Гейдж и Толлнер”. После фаршированного лосося и бутылки ледяного “Шабли” жизнь уже не казалась прогулкой в лодке со стеклянным днищем по городской канализационной системе.

Глава двадцать третья

Пупс Суит занял всю третью страницу в “Дэйли‑Ньюс”. В заметке под оглушительным заголовком “СВИРЕПОЕ РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО” я не нашел ни слова о том, что затолкали ему в глотку, зато приводился снимок кровавых рисунков на стене, и еще один, где Пупс играл на пианино. Тело обнаружил гитарист из трио, заехавший за боссом перед работой. Его отпустили после допроса. Подозреваемых не было, но в Гарлеме многие знали, что Пупс давно состоял в тайной секте вудуистов.
Я прочел утреннюю газету в вагоне подземки по дороге в центр, оставив “шеви” на стоянке в Челси. Моей первой остановкой была Публичная библиотека, где после нескольких неудачных попыток я все же нашел, к кому обратиться, и получил нужную книгу – свежий парижский телефонный справочник. М.Круземарк жила на улице Нотр‑Дам де Шан. Я записал номер в записную книжку.
По пути в контору я заглянул в Брайант‑парк: хотелось спокойно посидеть и подумать. Я чувствовал, что гоняюсь за тенью. Джонни Фаворит был замешан в зловещих делах подпольного мира вуду и черной магии. Вне сцены он вел тайную жизнь, включавшую в себя черепа в чемодане и гадалку‑невесту. Он – посвященный, хунси‑босал . Пупс сыграл в ящик за то, что болтал о нем. Каким‑то образом имел к этому отношение и доктор Фаулер. Да, хотя никто и не видел Джонни Фаворита, он отбрасывал длинную‑длинную тень.
Когда я отпер внутреннюю дверь своей конторы, время уже шло к полудню. Разобрав почту, я нашел чек на 500 долларов от фирмы “Макинтош, Уайнсэп и Спай”. Всю прочую макулатуру я сразу бросил в корзинку и позвонил в свою телефонную службу. Сообщений для меня не было, хотя этим утром три раза звонила какая‑то женщина, не пожелавшая назвать себя.
Затем я попытался дозвониться до Маргарет Круземарк в Париж, но заокеанская телефонистка не могла получить ответ, несмотря на двадцатиминутные старания. Я набрал тогда номер Германа Уайнсэпа на Уолл‑стрит и поблагодарил за чек. Он поинтересовался, как продвигаются дела, и я ответил “прекрасно”, намекнув, что хотел бы связаться с господином Сифром. Уайнсэп заметил, что днем у него назначена деловая встреча с хозяином, и он передаст мою просьбу. Я выразил ему признательность, мы тепло распрощались и повесили трубки.
Я уже взялся за пальто, когда зазвонил телефон. Это была Эпифани Праудфут, она казалась запыхавшейся.
– Я должна вас немедленно увидеть.
– Что случилось?
– Не хочу говорить по телефону.
– Где вы сейчас находитесь?
– В своем магазине.
– Не торопитесь. Я сейчас выйду перекусить, а через час мы можем встретиться у меня в конторе. Знаете, где это?
– У меня есть ваша карточка.
– Отлично. До встречи.
Она повесила трубку не прощаясь.
Заперев чек адвоката в конторский сейф, я уже собрался было уходить, как вдруг услышал звук открывающейся двери. Моя контора всегда рада клиентам; вот почему на дверях под названием фирмы написано “ВОЙДИТЕ”. Но обычно – клиенты стучат. Ввалиться в контору без единого слова мог только легавый или какой‑нибудь непрошеный гость. Иногда – оба в одном лице.
На сей раз это был коп в наброшенном на коричневый мохеровый пуловер сером габардиновом плаще и коротковатых брюках, манжеты которых не слишком скрывали грубые башмаки и белые спортивные носки.
– Вы Энджел? – рявкнул он.
– Да, точно.
– Я детектив, лейтенант Стерн. Этой мой напарник, сержант Деймос.
Он кивнул в сторону открытой двери, где стоял, нахмурившись, мужчина с бочкообразной грудью, в одежде портовика: вязаная шерстяная шапочка и куртка в черно‑белую клетку. Щетина у него на лице была настолько темной, что – даже сбритая – смотрелась, как пороховой ожог.
– Чем могу служить, джентльмены? – спросил я. Стерн, верзила с квадратной челюстью и носом как у здорового ледокола, выпятил вперед свой “квадрат” и мрачно произнес сквозь зубы:
– Мы бы хотели задать вам парочку вопросов.
– Весь к вашим услугам. Я как раз собирался пойти позавтракать. Не хотите присоединиться?
– Лучше поговорим здесь, – предложил Стерн. Его напарник закрыл дверь.
– Ну что ж… – Я обошел стол и извлек бутылку канадского виски и коробку своих рождественских сигар. – Это все угощение, которое я могу вам предложить. Бумажные стаканчики – у водоохладителя.
– Никогда не пью на службе, – заметил Стерн, угощаясь пригоршней сигар.
– Сочувствую. А мне пора позавтракать. – Я поднес бутылку к охладителю, налил полстакана и добавил на палец воды. – Ваше здоровье.
Стерн сунул сигары в нагрудный карман.
– Где вы были вчера утром, около одиннадцати?
– Дома. Спал.
– Завидую тем, кто работает сам на себя, – процедил Стерн напарнику. Тот хрюкнул в ответ. – А почему вы дрыхнули, когда все давно работали, Энджел?
– Я работал допоздна позавчерашней ночью.
– И где же это было?
– В Гарлеме. А в чем дело, лейтенант?
Стерн извлек из кармана плаща одну вещицу и показал ее мне.
– Узнаете?
– Одна из моих визиток, – кивнул я.
– Может, потрудитесь объяснить, как она оказалась в квартире убитого?
– Пупса Суита?
– Вот‑вот, расскажите‑ка об этом. – Стерн сел на краешек моего стола и сдвинул шляпу на затылок.
– Да рассказывать‑то не о чем. Я отправился в Гарлем, чтобы повидать Суита. Мне нужно было расспросить его по поводу работы, которой я занимаюсь. Как я и ожидал, он оказался бесполезен. Я дал ему свою визитку на случай, если что‑то прояснится.
– Не слишком убедительно, Энджел. Попробуйте‑ка еще раз.
– Ладно. Мне поручено найти пропавшего человека. Объект моего внимания исчез более двенадцати лет назад. Одной из немногих ниточек было старое фото, где парень снялся вместе с Пупсом. Прошлой ночью я поехал в центр, чтобы попросить его помочь мне. Вначале, когда я заговорил с ним в “Красном петухе”, он начал осторожничать, и я решил проследить за ним. После работы он отправился в Парк. Они там устроили какую‑то церемонию вуду, возле Меера, – потусовались и убили петуха. Я чувствовал себя туристом.
– Кто это “они”? – спросил Стерн.
– Цветные, человек пятнадцать – мужчины и женщины, я никого из них раньше не видел, кроме Пупса.
– И что вы сделали?
– Ничего, Пупс покинул парк один. Я ехал за ним до дома, а там… убедил его поговорить со мной. Он сказал, что не видел парня, которого я ищу, с тех самых пор, как был сделан снимок. Я дал ему визитку и попросил позвонить, если он что‑нибудь вспомнит… Сейчас вам понравилось больше?
– Не намного. – Стерн равнодушно обозревал свои толстые ногти. – Интересно, а как вы его убедили?
– Психология, – скромно объяснил я. Стерн поднял брови и оглядел меня с тем же равнодушием, с каким только что рассматривал ногти.
– И кто же объект вашего интереса? Тот, что исчез?
– Я не могу дать вам эту информацию без согласия моего клиента.
– Чепуха, Энджел. Вы вряд ли поможете своему клиенту, если я заберу вас с собой, а именно это я и собираюсь сделать.
– К чему сердиться, лейтенант? Я работаю на адвоката по имени Уайнсэп. У меня такое же право на конфиденциальность, как и у него. Не стоит тратить городские деньги на мою доставку в участок, ведь я не пробуду там и часа.
– Номер телефона этого адвоката? Я записал его в своем конторском журнале и, вырвав страничку, подал ее Стерну.
– Я рассказал вам все, что знаю. Судя по тому, что напечатано в газете, с Пупсом разделались его друзья‑сектанты, любители куриных потрохов. Если вы прихватите кого‑нибудь из них, я рад буду помочь в опознании.
– Очень благородно, Энджел, – усмехнулся Стерн.
– Что это такое? – Деймос, бродивший по конторе, засунув Руки в карманы и посматривая по сторонам, остановился у стены: там, в рамке, над шкафчиком с досье, висел диплом, выданный Йельским университетом Эрни Кавалеро.
– Это диплом ученой степени магистра права, – объяснил я. – Когда‑то принадлежал парню, который начал этот бизнес. Он уже умер.
– Сентиментальность? – пробормотал Стерн – опять сквозь губы, как чревовещатель.
– Придает солидность.
– А что в нем сказано? – захотел узнать Деймос.
– Понятия не имею, Я не читаю на латыни.
– Вот оно что. Латынь.
– Именно.
– Будь это даже иврит, тебе какая разница? – осведомился Стерн. Деймос пожал плечами.
– Еще какие‑нибудь вопросы, лейтенант? – спросил я. Стерн вновь уставился на меня свои безучастным взглядом. По его глазам видно было, что он никогда не улыбался. Даже во время допроса третьей степени. Он просто делал свою работу.
– Нет. Можете отправляться завтракать вместе со своим правом на конфиденциальность. Беспокоиться вам особо нечего, подумаешь, помер какой‑то черномазый. Всем насрать на него.
– Угу. Позвоните, если понадоблюсь.
– Да ух не преминем. Нет, каков принц, а, Деймос? Мы вместе втиснулись в крошечный лифт и спустились вниз, не произнеся ни слова.

Глава двадцать четвертая

Закусочная Гуфа находилась на Сорок третьей улице, напротив Таймс‑Билдинг. Там было полно народу, в основном газетчики, но я протиснулся в уголок возле бара, и заказал ростбиф с ржаным хлебцем и бутылку эля, – время поджимало. Несмотря на толпу, клиентов обслуживали быстро, и я уже смаковал пиво, когда меня заметил пробиравшийся к выходу Уолт Риглер и подошел поболтать.
– Что привело тебя в эту берлогу, Гарри? – прокричал он, перекрывая шум разговоров. – Я думал, ты обедаешь у Дауни.
– Не люблю быть рабом привычки.
– Звучит по‑философски. Что новенького?
– Почти ничего. Спасибо, что позволил мне потрясти ваш газетный “морг”. За мной должок.
– Брось. Как продвигается твое расследование? Много дерьма раскопал?
– Более чем достаточно. Вчера мне показалось, что я, наконец, вышел на приличный след. Пошел повидать предсказательницу – дочку Круземарка, но, оказалось, промахнулся.
– Что ты имеешь в виду?
– Одна из них черная колдунья, другая белая. Та, что мне нужна, живет в Париже.
– Я не понял, Гарри.
– Они близнецы: Мэгги и Милли, эти сверхъестественные девицы Круземарк.
Уолт почесал затылок и нахмурился.
– Кто‑то подшутил над тобой, парень. Маргарет Круземарк – единственный ребенок.
Я едва не захлебнулся пивом.
– Ты уверен?!
– Ну еще бы. Вчера я как раз навел для тебя справки. Весь день их семейная история лежала у меня на столе. У Круземарка была только одна дочь, Гарри. Отдел статистики “Таймс” никогда не ошибается.
– Ну и провели же меня!
– С этим трудно поспорить.
– И как я не понял, что она держит меня за простака! Слишком гладко все выглядело.
– Полегче, приятель, ты говоришь загадками.
– Извини, Уолт. Просто мысли вслух. Сейчас пять минут второго, верно?
– Почти так.
Я поднялся, оставляя мелочь на стойке.
– Пора бежать.
– Что ж, не буду уговаривать тебя остаться, – Риглер одарил меня своей обычной кривой улыбкой.
Спустя несколько минут я уже был у себя в конторе. В приемной ждала Эпифани Праудфут. Юбка из клетчатой шотландки и синий кашемировый свитер делали ее похожей на юную студентку.
– Извините, я опоздал.
– Ничего. Это я пришла рано. – Девушка отбросила старый спортивный журнал и распрямила ноги. Она прекрасно смотрелась даже на дешевом стуле из пластика.
Отперев дверь в застекленной перегородке, я распахнул ее настежь.
– Почему вы хотели меня видеть?
– У вас не слишком внушительная контора. – Она сняла со столика свою сумку и сложенное пальто. – Видимо, вы не относитесь к модным детективам.
– А зачем лезть на глаза? – пояснил я, приглашая ее войти. – Вы платите либо за сделанную работу, либо за интерьер кабинета. – Я закрыл дверь и повесил свое пальто на вешалку.
Она стояла у окна под восьмидюймовыми золотыми буквами на фасаде – названием моего агентства – и смотрела вниз, на улицу.
– Кто платит вам за поиски Джонни Фаворита? – Казалось, она спрашивает об этом свое отражение в окне.
– Я не могу этого сказать. Помимо всего прочего, моя работа включает в себя и сохранение профессиональной тайны. Вы не присядете?
Я взял у нее пальто и повесил радом со своим, а она грациозно опустилась на мягкий, обтянутый кожей стул напротив моего стола. Это было единственное удобное местечко во всем помещении.
– Вы так и не ответили на мой вопрос, – заметил я, откидываясь на спинку крутящегося кресла. – Почему вы пришли?
– Эдисона Суита убили.
– Ага. Я читал в газете. А что вас удивляет? – Ведь это вы его подставили.
Она вцепилась в свою сумку.
– По‑моему, вы сошли с ума.
– Быть может. Но я не тупица. Вы были единственной, кто знал, что я разговаривал с Пупсом. Только вы могли донести об этом ребятам, которые прислали ему куриную ножку в подарочной упаковке.
– Вы ничего не поняли.
– Неужели?
– Никаких ребят не было. После того как вы покинули аптеку, я позвонила моему племяннику. Он живет за углом от “Красного петуха”. Это он спрятал ее в рояль. Пупс болтун. Ему следовало напомнить о том, чтобы держал язык за зубами.
– Вы хорошо об этом позаботились. Теперь его язык остался там навсегда.
– Неужели вы думаете, я пришла бы к вам, будь я в этом замешана?
– Я отдаю должное вашим способностям, Эпифани. Ваше представление в Парке произвело на меня большое впечатление.
Эпифани прикусила пальцы и нахмурилась, ерзая на стуле. Она чертовски походила на прогульщицу, вызванную на ковер к школьному директору. Если это и было игрой, то неплохой.
– Вы не имеете права шпионить за мной, – сказала Эпифани, избегая моего взгляда.
– Департамент парковых хозяйств и Общество гуманистов вряд ли согласятся с вами. У вашей милой религии весьма зловещие ритуалы.
На этот раз Эпифани впилась в меня черными от ярости глазами.
– Обеа  не подвешивала человека на крест. И никогда не порождала Священную войну или Инквизицию…
– Ну да, конечно: прежде чем сварить суп, нужно убить цыпленка, верно? – Я закурил сигарету и выпустил струйку дыма в потолок. – Но меня беспокоят не мертвые цыплята, скорее, мертвые пианисты.
– Вы думаете, я спокойна? – Эпифани подалась вперед; под тонким свитером рельефно обрисовались изящные выпуклости.
Про таких девушек говорят “сочная”, и мне представилось, как я утоляю жажду ее смуглой плотью.
– Не знаю, что и подумать, – продолжал я. – Вы звоните, уверяя, что должны меня срочно видеть. Теперь вы здесь, но ведете себя так, будто делаете мне одолжение.
– Возможно, так оно и есть. – Она откинулась назад и скрестила длинные ноги. – Вы начинаете поиски Джонни Фаворита, и на следующий день убивают человека. Это не просто совпадение.
– И что же?
– Посмотрите, как расшумелись газеты, связывая это убийство с вуду! Но я могу сказать совершенно точно: смерть Пупса Суита не имеет к Обеа  ни малейшего отношения.
– Откуда вам это известно?
– Вы видели фотоснимки в газете? Я кивнул.
– Тогда вы знаете, что эти кровавые знаки на стенах назвали “символами вуду”? Еще один кивок.
– Так вот: легавые разбираются в вуду не больше, чем свиньи в апельсинах! Эти символы должны были изображать веве , но они не годятся.
– Что за веве ? – утомленно спросил я.
– Магические знаки. Я не могу объяснить их значение непосвященному, но вся эта кровавая чепуха имеет такое же отношение к настоящему ритуалу, как Санта‑Клаус к Иисусу. Я уже много лет мамбо  и прекрасно в этом разбираюсь.
Я затушил окурок в пепельнице из “Сторк‑клуба”, памяти о давно угасшем любовном романе.
– Уверен, что вы в этом разбираетесь, Эпифани. Так значит, знаки фальшивы?
– Не то чтобы фальшивы, скорее, неправильны. Не знаю, как объяснить по‑другому. Ну скажем, кто‑то описывает футбольный матч и путает “гол” с “угловым”. Вы понимаете?
Я сложил “Ньюс” так, чтобы она видела третью страницу, и показал ей змееобразные зигзаги, спирали и прерывистые кресты на фото.
– То есть вы считаете, что все это выглядит похожим на веве  и прочее, но изображено неверно?
– Вот именно. Видите этот круг, где змей заглатывает собственный хвост? Это Дамбалла, настоящее веве , символ геометрического совершенства вселенной. Но ни один посвященный никогда не начертит его радом с Бабако, как здесь.
– Итак, тот, кто сделал эти рисунки, по меньшей мере знает, как выгладят Бабако и Дамбалла.
– Именно это я и стараюсь вам растолковать. Вы знали, что Джонни Фаворит имел отношение к Обеа !
– Я знаю, что он хунси‑босал .
– У Пупса и впрямь был длинный язык! Что еще вам известно?
– Только то, что Джонни Фаворит путался с вашей матерью. Эпифани скривилась, будто глотнув чего‑то горького.
– Это верно. – Она покачала головой, как бы отрицая этот факт. – Он мой отец.
Меня словно окатили из ведра холодной водой. Я застыл, вцепившись в подлокотники кресла.
– Кто еще знает об этом?
– Никто, кроме меня и мамы, но она умерла.
– А как же Джонни?
– Мама так и не сказала ему. Я родилась, когда он уже был в армии, – так что мы действительно с ним не встречались.
– А почему вы откровенничаете со мной?
– Я боюсь. Смерть Пупса как‑то связана со мной. Не знаю, каким образом, но чувствую это каждой клеточкой тела.
– И вдобавок считаете, что в этом замешан Джонни Фаворит?
– Не знаю. Мне казалось, что вам это уже известно, ведь думать – ваша работа.
– Возможно. И кстати – если вы что‑то утаили, то сейчас самое время признаться.
Эпифани уставилась на свои сложенные на коленях руки.
– Мне больше нечего сказать. – Она встала, бодрая и деловитая. – Мне пора. Я уверена, у вас полно работы.
– Я как раз ею и занимаюсь, – заметил я, поднимаясь. Она сняла пальто с вешалки.
– Полагаю, вы не шутили насчет профессиональной тайны?
– Все, что вы мне рассказали, – строго конфиденциально.
– Надеюсь. – Она улыбнулась. Улыбка была искренней, – не рассчитанной на какой‑то результат. – И вопреки здравому смыслу – я вам верю.
– Спасибо. – Я вышел из‑за стола, когда она открывала дверь.
– Не беспокойтесь, – бросила она. – Я сама найду выход.
– У вас есть мой номер?
– Я позвоню, если что, – кивнула она.
– Обязательно позвоните.
Она снова кивнула и исчезла. Я стоял у стола, не двигаясь, пока не услышал, как закрылась наружная дверь. В следующие три секунды я схватил “дипломат”, сорвал с вешалки пальто и запер контору.
Приложив ухо к наружной двери, я подождал, пока за ней не закрылись дверцы автоматического лифта, и выскочил в пустой коридор. Было слышно, как щелкали арифмометры, и жужжит электробритва мадам Ольги, с помощью которой она расправлялась с непрошеными волосками. Я ринулся к пожарной лестнице и, прыгая через три ступеньки, помчался вниз.

Глава двадцать пятая

Я опередил лифт на добрых пятнадцать секунд и ожидал на площадке, чуть приоткрыв пожарную дверь. Эпифани прошла мимо меня на улицу. Я двинулся следом, свернул за угол и спустился в метро.
Она села на поезд местной линии. Я вскочил в следующий вагон и, едва поезд тронулся, открыл вагонную дверь, и устроился на подрагивающей металлической платформе над сочленением, откуда удобно было следить за ней через дверное стекло. Девушка сидела очень прямо, сжав колени и устремив взгляд на цепочку реклам, мелькавших за окнами вагона. Она вышла через две остановки, на Коламбус‑серкл, и двинулась на восток, вдоль Центрального парка, мимо Мемориала, где морские коньки тянули колесницу, отлитую из спасенных с затонувшего корабля пушек. Пешеходов было мало, поэтому я держался достаточно далеко от девушки, постукивавшей каблучками по десятиугольным асфальтовым плитам, которые окаймляли Парк.
На Седьмой авеню она свернула к центру, вглядываясь в номера домов, торопливо прошла мимо Атлетического клуба и украшенного скульптурами жилого комплекса Алвин‑Корт. На углу Пятьдесят седьмой улицы ее остановила пожилая дама с тяжеленной продуктовой сумкой, и мне пришлось нырнуть в магазин нижнего белья, пока Эпифани показывала ей дорогу, помахивая рукой в сторону Парка.
Я едва не потерял ее – она перебежала через улицу с двусторонним движением, не дожидаясь сигнала светофора, – и растерянно стоял у края тротуара, но девушка замедлила шаги, изучая номера домов над магазинами, вдоль Карнеги‑холла. Прежде чем загорелась зеленая надпись “ИДИТЕ”, я заметил, как она остановилась в конце квартала и вошла в здание. Знакомый адрес: Седьмая авеню, 881. Там жила Маргарет Круземарк.
Очутившись в вестибюле, я понаблюдал, как латунная стрелка над правым лифтом доходит до цифры “II”, а ее двойник слева опускается. Дверцы лифта открылись, и оттуда вышел целый струнный квартет со своими упрятанными в футляры инструментами. Единственным моим спутником оказался мальчик‑посыльный от магазина “Кристед” с картонкой зелени на плече. Он вышел на пятом этаже, и я сказал лифтеру: “Пожалуйста, девятый”.
На этаж Маргарет Круземарк я поднялся пешком по пожарной лестнице, оставляя позади лихорадочный ритм чечеточного класса и далекие переливы сопрано. Коридор был пуст, и можно было беспрепятственно заняться дверью со знаком “скорпиона”…
Положив “дипломат” на потертый коврик, я щелкнул замочками. Сверху, в “аккордеонных” перегородках, торчали пачки липовых формуляров – для придания кейсу официального вида, но под фальшивым дном я хранил свой профессиональный инструмент. Там в отдельных гнездах лежали: “набор грабителя” из особо прочной стали, контактный микрофон с миниатюрным магнитофоном, десятикратный бинокль фирмы “Литц”, фотоаппарат “Минокс” с подставкой для пересъемки документов, пятисотдолларовая коллекция отмычек, никелированные стальные наручники и заряженный “смит‑и‑вессон”, модель “Сентинел”, 38‑го калибра с корпусом из легкого металла.
Я извлек контактный микрофон и подсоединил наушник. Отличная штука. Достаточно было поднести микрофон к двери, и все тайное становилось явным. Если кто‑то появлялся, я ронял микрофон в карман рубашки, а наушник сходил за слуховой аппарат.
Но на этот раз никто не появился. Эхо вибрирующего сопрано сливалось с фортепианным арпеджио в пустом коридоре, но это не помешало мне услышать слова Маргарет Круземарк:
– Мы не были близкими подругами, но я очень уважала твою мать.
Эпифани что‑то пробормотала в ответ, и предсказательница продолжила:
– Я часто виделась с ней перед тем, как ты родилась. Она владела “силой”.
– Вы долго были обручены с Джонни?
– Два с половиной года… Со сливками или с лимоном, милая?
Очевидно, пришла пора чаепития. Эпифани выбрала чай с лимоном и сказала:
– А все это время моя мать была его любовницей.
– Милое дитя, не думаешь ли ты, что я этого не знала? У нас с Джонни не было друг от друга секретов.
– Поэтому вы с ним и порвали?
– Наш разрыв – не более чем измышления прессы. Нам пришлось сделать вид, будто мы порвали отношения. На то существовали достаточно веские причины. Хотя, по сути, мы никогда не были столь близки друг другу, как в последние месяцы перед его уходом на войну. Конечно, весьма своеобразное положение, я не отрицаю. Полагаю, ты достаточно хорошо воспитана, чтобы не поддаться буржуазным предрассудкам. Правда, у твоей матери их было немало.
– Что может быть буржуазное, чем “менаж а труа”?
– Причем здесь “менаж а труа”! Не думаешь ли ты, что мы создали здесь некий ужасный уголок секса?
– Не имею ни малейшего понятия о том, что вы “создали”. Мама никогда не говорила мне об этом.
– А к чему ей было говорить? Насколько я знаю, Джонатан мертв и похоронен. Он – единственное, что нас связывало.
– Но он жив.
– Откуда ты знаешь?
– Просто знаю.
– Тебя никто не расспрашивал о Джонатане? Ответь, дитя, – от этого могут зависеть наши жизни.
– Почему?
– Не спрашивай. Так кто‑то интересовался им, да?
– Да.
– Как он выглядел?
– Обыкновенный мужчина, ничего особенного.
– Здоровый такой? Не то чтобы толстый, но… тяжеловатый? Неряшливый… Мятый синий костюм и нечищенные башмаки. Усы черные, а волосы почти серые, короткие, да?
– И добрые голубые глаза, – добавила Эпифани. – Их сразу замечаешь.
– Он не назвался Энджелом? – В голосе Круземарк послышались нетерпеливые нотки.
– Да. Гарри Энджел.
– Чего он хотел?
– Он ищет Джонни Фаворита.
– Зачем?
– Он не сказал мне зачем. Он детектив.
– Полицейский?
– Нет, частный детектив. Что все это значит?
Слабо звякнул фарфор, и Маргарет Круземарк сказала:
– Я не уверена, что знаю. Он побывал здесь. Не сказал, что он – детектив, притворился клиентом. Я знаю, это покажется грубостью, но я прошу тебя уйти. Меня ждет одно дело. Боюсь, это срочно.
– Вы думаете, мы в опасности? – Голос Эпифани дрогнул
на последнем слове.
– Не знаю, что и думать. Если Джонатан вернулся, может случиться все что угодно.
– Вчера в Гарлеме убили одного человека, – выпалила Эпифани. – Моего друга. Он знал маму, и Джонни тоже. Мистер Энджел расспрашивал этого человека.
Послышался скрип стула по паркету.
– Мне нужно идти, – сказала Маргарет Круземарк. – Вставай, живее, я возьму твое пальто, и мы спустимся вместе.
Звук приближающихся шагов. Я сорвал с двери контактный микрофон и, выдернув из аппарата наушник, сунул все добро в карман. Держа “дипломат” под мышкой, я промчался по длинному коридору будто гончая, нагоняющая зайца. Я ухватился за перила, чтоб не упасть, и понесся сломя голову вниз по пожарной лестнице.
Ждать лифта на девятом этаже было слишком рискованно: велика вероятность встретиться с ними в одной кабине, поэтому пришлось поработать ногами. Задыхаясь, я выскочил в пустой вестибюль и уставился на лифтовые стрелки: левая ползла вверх, правая – вниз. В любую секунду дамы могли быть здесь.
Я выбежал на тротуар, спотыкаясь пересек Седьмую авеню – мне уже было не до машин – и только очутившись на противоположной стороне, позволил себе небольшую передышку: стал прохаживаться у входа в здание Осборн‑Апартментс, сипя, будто жертва эмфиземы. Проходившая мимо гувернантка с детской коляской сочувственно поцокала языком.

Глава двадцать шестая

Выйдя из здания, Эпифани и Круземарк направились к Пятьдесят седьмой улице. Я двигался прогулочным шагом по противоположной стороне авеню, держась вровень с ними. На углу Маргарет Круземарк простилась с Эпифани, нежно поцеловав ее в щеку, как тетушки, прощающаяся с любимой племянницей.
Когда зажегся зеленый свет, Эпифани двинулась в мою сторону, через Седьмую авеню. Маргарет Круземарк, лихорадочно размахивая рукой, пыталась поймать такси. Я подозвал к тротуару новенький “кэб” с включенным индикатором на крыше и влез внутрь прежде, чем меня заметила Эпифани.
– Куда едем, мистер? – осведомился круглолицый таксист.
– Хочешь получить пару долларов сверх счетчика?
– А что надо делать?
– Проследить за машиной. Остановись‑ка на минуту у “Русской чайной”.
Он сделал, как я просил, и повернулся, чтобы посмотреть на мои документы. Я позволил ему взглянуть на “жетон”, пришпиленный к бумажнику, и сказал:
– Видишь даму в твидовом пальто? Она садится в тачку возле Карнеги‑холла? Не упусти ее.
– Это пара пустяков.
Указанное такси резко развернулось на Пятьдесят седьмой улице и двинулось обратно по Седьмой авеню. Нам удалось повторить маневр, не привлекая к себе внимания, и мы тронули следом, держась за полквартала от них. Круглолицый поймал мой взгляд в зеркальце и улыбнулся:
– Ты обещал пятерку, парень, верно?
– Пятерку и получишь, если тебя не заметят.
– Я в своем деле дока.
Мы проехали по Седьмой до Таймс‑сквер, мимо моей конторы, и тут первое такси свернуло налево и помчалось по Сорок второй улице. Искусно маневрируя в потоке машин, мы не отрывались от них, но старались держаться на расстоянии, чтобы не вызвать подозрений; один раз, видя, что мы отстаем, таксист газанул и проскочил на красный у Пятой авеню.
Два квартала между Пятой и Центральным вокзалом были забиты машинами, и движение резко замедлилось.
– Видел бы ты это местечко вчера, – извиняющимся тоном произнес таксист. – Тут был парад в честь Святого Пэдди. Заварили кашу на весь день…
Такси Маргарет Круземарк снова повернуло к центру на Лексингтон‑авеню, и я заметил, как оно останавливается у Крайслер‑Билдинг. На его крыше вспыхнул индикатор “свободен”. Дама вылезла.
– Останови‑ка здесь, – попросил я, и шофер подъехал к Чейнин‑Билдинг. На счетчике набежало полтора доллара. Я протянул ему семь: он отработал эти монеты до единого цента.
Я зашагал через Лексингтон‑авеню. Первая машина уже испарилась, – как и Маргарет Круземарк. Но это не имело значения. Я знал, куда она направляется. Пройдя через вращающиеся двери и очутившись в вестибюле, отделанном мрамором и хромом, я сверился с указателем и обнаружил, что компания “Круземарк Маритайм, Инк.” находится на сорок пятом этаже.
Я уже выходил из лифта, когда сообразил, что мне нельзя встречаться с Круземарками. Сейчас они с легкостью могли побить все мои козыри. Дочь выяснила, что я разыскиваю Джонни Фаворита, и помчалась прямо к папаше. Очевидно, то, что Маргарет хотела ему сообщить, было очень важным, и она не решилась доверить это телефону. Я немало бы дал за то, чтобы услышать их дружескую беседу за семейным стадом, и в эту минуту – о, счастье! – заметил мойщика окон, собирающегося приступить к работе.
Он был лысый, пожилой, со вдавленным носом, какой бывает у боксеров. Мойщик шел по блестящему коридору, фальшиво насвистывая прошлогодний шлягер “Птичник”. На нем был зеленый комбинезон, а крепления страховочного пояса болтались позади, напоминая пару расстегнутых подтяжек.
– Минутку, приятель! – позвал я, и он, оборвав мелодию, замер со сложенными в трубочку – будто в ожидании поцелуя – губами. – Держу пари, ты не сможешь сказать мне, чей портрет находится на пятидесятидолларовой бумажке.
– А в чем дело? Это что, телепередача “Откровенная камера”?
– Ни в коем случае. Просто я держу пари, что ты не знаешь, чье лицо изображено на полтиннике.
– Ну ладно, умник: это Томас Джефферсон.
– Ты ошибся.
– Да неужели?.. Ну и что с того?
Вытащив бумажник, я извлек из него сложенную полусотенную, которую ношу при себе на крайний случай, например – для непредвиденной взятки, и поднял так, чтобы он увидел ее достоинство.
– Мне показалось, тебе захочется глянуть на счастливчика‑президента.
Мойщик окон кашлянул и моргнул.
– Ты что, чокнутый, или как?
– Сколько тебе платят? – продолжал я. – Не стесняйся, выкладывай. Надеюсь, это не секрет?
– Четыре пятьдесят в час, благодаря профсоюзу.
– А не слабо сделать в десять раз больше? Благодаря мне?
– Ну ты даешь! А что я должен сделать за эти бабки?
– Дай мне на часок свой костюм и прогуляйся. Спустись вниз и купи себе пива.
Он почесал макушку, словно она нуждалась в дополнительной полировке.
– Сдается, ты все же чокнутый. – В голосе его слышалось явное восхищение.
– А тебе не все равно? Мне всего‑то и нужно – твоя упряжь и никаких вопросов. Сделаешь полсотни, посидев часок на своей заднице. Ну как, согласен?
– Идет. Заметано, приятель. Если хочешь выложить бабки – я беру.
– Вот и умница.
Мойщик окон кивком позвал меня за собой и отвел в конец коридора, к узкой дверце рядом с пожарным выходом. Это был шкафчик для обслуживающего персонала.
– Оставишь мое барахло здесь, когда закончишь, – сказал он, расстегивая пояс страховки и стягивая грязный комбинезон.
Я повесил свое пальто и пиджак на ручку швабры и натянул комбинезон. Он был грязный, со слабым запахом аммиака – просто как пижама после оргии.
– Галстук лучше сними, – предупредил он, – не то они подумают, что ты баллотируешься в местное самоуправление.
Я сунул галстук в карман пальто и попросил его показать, как пользоваться упряжью. Это оказалось делом довольно простым.
– Ты ведь не собираешься вылезать наружу? – спросил он.
– Смеешься? Я всего лишь хочу подшутить над знакомой дамой. Она секретарша на этом этаже.
– Ну и на здоровье, – заметил мойщик. – Только оставь барахло в шкафу.
Я сунул сложенный полтинник в нагрудный карман его рубашки.
– Можешь пойти выпить вместе с Улиссом Симпсоном Грантом.
Его лицо осталось равнодушным, как кусок отбивной говядины. Я посоветовал ему взглянуть на картинку, но он, посвистывая, удалился.
Прежде чем задвинуть свой “дипломат” под раковину, я извлек оттуда револьвер. “Смит‑и‑вессон” модели “Сентинел” – удобная штука. Его двухдюймовый ствол уютно ложится в карман, а отсутствие курка не позволяет ему цепляться за материю в ответственный момент. Однажды мне пришлось палить, не вынимая револьвера из кармана. Жаль было пиджака, но лучше так, чем заполучить казенный костюм без спинки из похоронного бюро.
Упрятав в один карман комбинезона свой пятизарядник, я положил в другой контактный микрофон и с ведром и щеткой в руке заспешил по коридору к внушительной, бронзово‑стеклянной двери “Круземарк Маритайм, Инк.”.

Глава двадцать седьмая

Регистраторша посмотрела на меня, как на пустое место, когда я шел через устланную коврами приемную, минуя модели танкеров в застекленных кубах и гравюры с парусниками. Я подмигнул ей, и она повернулась ко мне спиной на своем крутящемся стуле. Вместо ручек на матовых дверях внутреннего “святилища” находились бронзовые якоря, и я толкнул двери, тихонько бормоча старую морскую песенку: “Ой‑хо, сбей парнишку пулей…”
Передо мной открылся длинный коридор, по обе стороны которого располагались двери контор. Я вперевалку зашагал по нему, помахивая ведром и читая вывески на дверях. Нужной среди них не было. В конце коридора находилась большая комната с парой грохочущих, словно роботы, телетайпов. У одной стены стоял деревянный корабельный руль, а на остальных стенах опять‑таки висели гравюры с парусниками. В комнате было несколько удобных стульев, столик со стеклянной крышкой, на котором лежали журналы, и еще строгая блондинка, разбиравшая почту за массивным Г‑образным столом. Сбоку находилась полированная дверь красного дерева. Выпуклые бронзовые буквы на уровне глаз гласили: “ЭТАН КРУЗЕМАРК”.
Блондинка держала в руке нож для разрезания бумаги. Она подняла на меня глаза и улыбнулась, пронзая письмо с ловкостью леди Д’Артаньян. Стопка почты рядом с ней высотой достигла фута. Мои надежды на уединение с контактным микрофоном рассыпались прахом.
Блондинка не обращала на меня внимания, занятая свои простым делом. Пристегнув ведро к своему снаряжению, я открыл окно и закрыл глаза. Зубы у меня застучали, но отнюдь не от холодного ветра.
– Эй! Пожалуйста, поторопитесь, – попросила блондинка. – Мои бумаги разлетаются по всей комнате.
Вцепившись в нижнюю перекладину рамы, я сел спиной вперед на подоконник, все еще удерживая ноги в уюте и безопасности помещения. Потянувшись вверх, прицепил один из ремней своей упряжи к наружному ограждению. Нас с блондинкой разделяло лишь стекло, но с тем же успехом она могла быть и за миллион миль от меня. Я перехватил руки и защелкнул второй ремень.
Чтобы встать, мне пришлось собрать в кулак всю свою волю. Я пытался припомнить боевых друзей, не получивших ни царапины после сотни парашютных прыжков, но это не помогло. Мысль о парашютах только ухудшила положение.
На узком карнизе едва нашлось место для пальцев ног. Я толкнул раму вниз, и утешительный стук телетайпов исчез. Я приказал себе не смотреть вниз. Но в первую очередь посмотрел именно туда.
Подо мной зиял темный каньон Сорок второй улицы с пешеходами и машинами, уменьшенными до размера муравьев. Я взглянул на восток, где за бело‑коричневыми вертикальными полосами Дэйли‑Ньюс‑Билдинг и блестящим зеленым обелиском здания Секретариата ООН виднелась река. Там пыхтел игрушечный буксир, в серебристом фарватере которого ползла цепочка барж.
Порывистый ледяной ветер обжигал мое лицо и руки и рвал комбинезон, отчего широкие манжеты рукавов хлопали будто боевые знамена. Ветру хотелось оторвать меня от фасада здания и швырнуть в парящий полет над крышами, мимо кружащих голубей и извергающих клубы дыма труб. Ноги дрожали от холода и страха. Если меня не сдует ветер, то я запросто могу слететь вниз, побежденный этой дрожью, от которой уже, наверно, побелели костяшки пальцев. Блондинка внутри, за окном, беззаботно вскрыла очередной конверт. По‑видимому, она уже считала, что со мной все кончено.
И вдруг меня разобрал смех: Гарри Энджел – “Человек‑муха”. Мне вспомнилось громогласное “оп‑ля!” инспектора манеха объявляющего “смертельный номер необычайно смелого ангела…”. Не выдержав, я расхохотался и, откинувшись назад на страховочных ремнях, с радостью обнаружил, что они меня держат. Дела не так уж плохи. В конце концов, мойщики окон занимаются этим ежедневно.
Я ощутил себя альпинистом на первом подъеме в горы. Надо мной из углов небоскреба торчали, как гаргульи, выходы отопительной системы, а еще выше вздымался к солнечному свету шпиль из нержавеющей стали, сверкая, будто покрытая льдом вершина непокоренного пика.
Пора было приступать к делу. Я отстегнул правый ремень, перенес и присоединил его к левому креплению. Затем, осторожно переместившись по подоконнику, отстегнул левый ремень и потянулся через бездну к ограждению следующего окна. Вслепую пошарив по кирпичной стене, я нашел скобу и прицепил его к ней.
Подстраховавшись за оба окна, я сделал шаг левой, отцепился справа, прицепился слева, шагнул правой ногой. Готово. Весь путь занял не более нескольких секунд, – но как будто прошла неделя.
Прицепив левый страховочный ремень к ограждению окна, я заглянул в кабинет Этана Круземарка. Это была большая угловая комната: еще два окна на моей стене и три, выходившие на Лексингтон‑авеню. Там стоял стол с широкой овальной мраморной столешницей. Кроме шестикнопочного телефона и черненой бронзовой статуэтки Нептуна, размахивающего трезубцем, на нем ничего не было. У двери сверкал хрусталем встроенный бар. На стенах – картины французских импрессионистов. Никаких парусников для босса.
Круземарк с дочерью сидели на широком бежевом диване у дальней стены. На низеньком мраморном столике перед ними поблескивала пара крошечных рюмок для брэнди. Круземарк был очень похож на свой портрет: краснолицый стареющий пират, увенчанный гривой прекрасно уложенных серебристых волос. На мой взгляд, он походил скорее на Дэдди Уорбакса, чем на Кларка Гейбла.
Маргарет Круземарк сменила свой черный наряд на крестьянскую блузу с вышивкой и широкую юбку в сборку, но пентакль остался на месте. Время от времени один из собеседников поглядывал за окно, на меня.
Я намылил щеткой стекло перед своим лицом. Достав из комбинезона контактный микрофон, подключил наушник, завернул аппарат в большую тряпку и прижал его к стеклу, делая вид будто протираю окно. Их голоса звучали так же ясно и четко, как если бы я сидел рядом с ними на диване. Говорил Круземарк:
– …и он знал день рождения Джонатана?
Маргарет нервно поигрывала золотой звездой.
– Он назвал его совершенно точно, – ответила она.
– Узнать день дело нехитрое. Ты уверена, что он детектив?
– Так сказала дочь Эванджелины Праудфут. Он знал о Джонатане достаточно много, чтобы придти к ней со своими вопросами.
– А что насчет доктора в Покипси?
– Он мертв. Самоубийство. Я звонила в клинику. Это произошло в начале недели.
– Так. Значит, мы никогда не узнаем, говорил ли с ним детектив.
– Мне не нравится все это, отец. После стольких лет… Энджел знает слишком много.
– Энджел?
– Детектив. Пожалуйста, слушай меня повнимательнее.
– Я перевариваю все это, Мэг. Только не торопи меня. – Круземарк отпил немного бренди.
– Почему бы не избавиться от Энджела?
– А что проку? Этот городишко кишит дешевыми сыщиками. Беспокоиться следует не об Энджеле, а о человеке, который его нанял.
Маргарет Круземарк схватила отца за руку.
– Энджел вернется. За своим гороскопом.
– Выполни его заказ.
– Я уже выполнила. Он очень похож на гороскоп Джонатана, отличается лишь место рождения. Я смогла бы сделать его по памяти.
– Хорошо. – Круземарк осушил рюмку. – Если он на что‑то способен, то к тому времени, как явиться за гороскопом, он узнает, что у тебя нет сестры. Поиграй с ним. Ты умная девочка. Если сможешь выудить из него какую‑то информацию, накапай ему что‑нибудь в чай. Мы должны узнать имя его клиента. Нельзя позволить Энджелу умереть, не узнав, на кого он работает. – Круземарк встал. – Сегодня днем у меня несколько важных встреч, так что, если ты не возражаешь, Мэг…
– Да‑да, у меня все. – Маргарет встала и разгладила юбку.
– Чудесно. – Он обнял ее за плечо. – Позвони мне, как только появится этот детектив. На Востоке я обучился искусству убеждать. Посмотрим, сохранил ли я свои способности.
– Спасибо, отец.
– Идем, я провожу тебя. Каковы твои планы на оставшийся день?
– Ах, не знаю. Я подумывала зайти за покупками к “Саксу”. После этого… – Остаток фразы поглотила закрывшаяся за ними тяжелая дверь красного дерева.
Я сунул завернутый в тряпку микрофон в карман комбинезона и попробовал окно. Оно оказалось незапертым и открылось после легкого толчка. Отцепив один из ремней, я перебросил в комнату дрожащие ноги, через секунду отстегнул другой ремень и очутился, наконец, в сравнительной безопасности конторы Круземарка. Риск оправдался: стоило притвориться мойщиком окон, чтобы из первых рук узнать о восточном искусстве Круземарка.
Закрыв окно, я огляделся. Мне очень хотелось порыскать кругом, но на это не было времени. На мраморном столике стояла почти нетронутая рюмка Маргарет. Ни капли посторонней жидкости в этом напитке. Вдохнув фруктовый аромат, я сделал глоток. Коньяк бархатным пламенем скользнул по языку. Я прикончил его тремя быстрыми глотками. Он был старый и дорогой и, конечно, заслуживал лучшего обращения, но у меня не было на это времени.

Глава двадцать восьмая

Блондинка‑секретарша едва удостоила меня взглядом, когда я захлопнул за собой полированную дверь. Возможно, мойщики окон, пользующиеся для выхода кабинетом босса, для нее дело привычное. Выскользнув в коридор, я натолкнулся на самого Этана Круземарка: он вышагивал по коридору, гордо выпятив грудь, как будто на его сером фланелевом костюме позвякивал ряд невидимых медалей. Наверное, он ожидал, что я рассыплюсь перед ним в извинениях. Вместо этого я бросил ему непечатное слово, хотя и зря, – оно скатилось с него, как плевок с гуся.
Выходя из приемной, я послал громкий воздушный поцелуй регистраторше. В ответ она вся скривилась, словно ненароком проглотила гусеницу, – двое торговцев, сидевших в ожидании на плетеных стульях, нашли ее очень забавной, – и круто развернулась на стуле, как будто ей вставили шило.
Я переоделся у служебного шкафчика так быстро, что мне мог позавидовать сам Супермен. Перекладывать вещи в “дипломат” было некогда, поэтому я рассовал револьвер и микрофон в карманы пальто, а скомканный комбинезон и снаряжение сунул в помятое ведро. В лифте я вспомнил о своем галстуке и попытался было вслепую завязать узел, однако потерпел полный провал.
На улице Маргарет Круземарк уже и не пахло. Она говорила, что собирается к “Саксу”, – наверное, поймала такси. Перейдя через Лексингтон, я вошел в здание Центрального Вокзала через боковой вход и, спустившись по пандусу в “Ойстер‑Бар”, заказал дюжину устриц. Они живо исчезли. Я допил сок из опустевших раковин и заказал еще полдюжины, решив, что спешить некуда. Минут через двадцать я, наконец, оттолкнул тарелку и направился к платному телефону – теперь можно и позвонить. Маргарет Круземарк дома не было, наверняка еще не вернулась из универмага. Или нагрянула по пути домой к “Бонвиту и Бердорфу”.
Поезд подземки доставил мою набитую моллюсками тушу на Таймс‑сквер, где я пересел на местную линию до Пятьдесят седьмой улицы. Я снова позвонил в квартиру Маргарет из автомата на углу и снова не получил ответа. Проходя мима дверей ее дома на Седьмой авеню, я заметил в вестибюле троих человек, дожидающихся лифта, и, не останавливаясь, прошагал до угла Пятьдесят шестой улицы. Закурив сигарету, повернул обратно. На этот раз вестибюль был пуст. Я прямым ходом двинулся к пожарной лестнице. Не стоило давать лифтерам шанс узнать меня.
Подъем на одиннадцатый этаж не представляет труда, если ты готовишься к марафону, но проделывать его с восемнадцатью кувыркающимися в желудке устрицами вовсе не весело. Я поднимался потихоньку, отдыхая через этаж и периодически окунаясь в бодрую какофонию дюжины музыкальных занятий.
Когда я подошел к дверям Маргарет Круземарк, дыхание мое было тяжелым, а сердце стучало, как метроном в темпе “престо”. Я обозрел пустой коридор, открыл “дипломат”, извлек хирургические перчатки. Замок оказался простым. Прежде чем пробежаться по связке своих дорогостоящих отмычек и подобрать подходящую, я несколько раз нажал на звонок.
Замок открылся с третьей попытки. Подхватив свой кейс, я шагнул в квартиру и закрыл за собой дверь. Все пронизывал сильнейших запах эфира; он витал в воздухе, вызывая в памяти больничную палату. Я вытащил револьвер из кармана пальто и тихонько двинулся вдоль стены, в темноте прихожей. Не нужно было обладать талантом Шерлока Холмса, чтобы понять: дело здесь явно нечисто.
Маргарет Круземарк так и не собралась выйти за покупками. Она лежала навзничь в залитой солнцем гостиной, распластавшись на низеньком кофейном столике, в окружении горшков с пальмами. Кушетку, сидя на которой мы пили чай, отодвинули к стене, и женское тело посреди ковра напоминало фигуру на алтаре.
Блуза ее была порвана, и крошечные белые груди являли бы приятное зрелище, не будь грудная клетка грубо вспорота – примерно до середины. Рану переполняла кровь, и ее красные потоки, сбегая по ребрам, образовали на столе лужицы. Глаза закрыты. Едва ли что можно было сказать по этому поводу.
Убрав револьвер, я коснулся кончиками пальцев ее шеи – еще теплая. Черты лица спокойны, как у спящей, на губах – тень улыбки. В дальнем углу комнаты, на каминной полке, мелодично пробили часы. Было ровно пять.
Я нашел орудие убийства под кофейным столиком. Ацтекский жертвенный нож из ее коллекции, с блестящим лезвием из обсидиана, потускневшим сейчас от засохшей крови. Я не стал до него дотрагиваться. Никаких признаков борьбы не было. Кушетка аккуратно подвинута. Воссоздать картину преступления не составляло труда.
Маргарет Круземарк передумала идти за покупками. Вместо этого она направилась прямо домой, и убийца ждал ее в квартире. Он – или она – застал ее врасплох, напав сзади и прижав ко рту и носу тряпку с эфиром. Она потеряла сознание прежде, чем смогла оказать сопротивление.
Сморщенный молитвенный коврик у двери показывал, откуда ее втащили в гостиную. Осторожно, чуть ли не с любовью, убийца положил ее на стол и отодвинул мебель, чтобы освободить место для “работы”.
Я долго осматривал помещение. Похоже, ничего не пропало. Коллекция оккультных безделушек Маргарет Круземарк казалась нетронутой. Лишь обсидианового кинжала не было на месте, но я уже знал, где его найти. Ящики оставались задвинутыми, в шкафах никто не рылся. Попытки инсценировать ограбление не было.
Только у высокого окна, между филодендроном и дельфиниумом, я кое‑что обнаружил. В чаше на высоком греческом треножнике находился блестящий, влажный от крови комок, размером с деформированный теннисный мяч, – как будто собака что‑то притащила с помойки, – и я долго смотрел на него, прежде чем понял, что это такое. Отныне Валентинов День уже никогда не будет для меня прежним. Это было сердце Маргарет Круземарк.
Какая простая штука, человеческое сердце. Оно работает день за днем, год за годом, пока кто‑нибудь не придет и не вырвет его из груди, – и это уже не сердце, а просто шматок рвани, представляющий интерес для собаки. Я отвернулся от “моторчика” Колдуньи из Уэлсли, ощущая, как пляшут в моем желудке, просясь на волю, все восемнадцать устриц.
В прихожей, в плетеной корзинке для мусора лежала пропитанная эфиром тряпка. Я оставил ее там: пусть ребята из Отдела по расследованию убийств порадуются. Пусть заберут ее вместе с куском мертвого мяса к себе и пропустят через лабораторию. Папки распухнут от протоколов, но такова уж их работа, – в отличие от моей.
Кухня не представляла особого интереса. Обычная кухня, – поваренные книги, кастрюли и сковородки, полочка для специй, холодильник… Продуктовая сумка от “Блумингсдейла” была забита кофейной гущей и куриными костями.
Спальня же, напротив, выглядела многообещающе. Постель не застелена, мятые, в пятнах, простыни наводили на вполне определенные мысли:, колдунья не обходилась без колдунов. В примыкающей к спальне маленькой ванной я нашел пластиковый футляр из‑под колпачка. Он был пуст. Если этим утром она занималась любовью, колпачок должен быть на ней. Ребятам из полиции и здесь найдется работа.
Медицинский шкафчик хозяйки был переполнен, и его содержимое отчасти перекочевало на высокие полочки по обеим сторонам зеркала, приделанного над ванной. Аспирин, зубной порошок, магнезия и флакончики из‑под пилюль боролись за место с баночками пахучих порошков, обозначенных непонятными алхимическими символами. В металлических коробочках разнообразные ароматические порошки. По запаху я определил лишь мяту.
С коробки для гигиенических салфеток на меня скалился желтый череп. Рядом, на полке с Тампаксом, лежали пестик и ступка, а на крышке туалетного бачка красовались обоюдоострый кинжал, журнал “Вог”, щетка для волос и четыре толстые черные свечи.
За баночкой крема для лица я обнаружил отрезанную человеческую кисть: она лежала там, темная и съежившаяся, будто брошенная перчатка. Я чуть не уронил ее, когда взял в руки, – она оказалась на удивление легкой.
В общем, там не было разве что тритоньего глаза, но если я и не нашел его, то не потому, что не приложил к этому усилий.
В спальне, в стенной нише, находился “рабочий уголок” Маргарет Круземарк. Шкафчик, забитый гороскопами клиентов, интереса для меня не представлял. Я только зря потратил время, пытаясь отыскать фамилию Фаворит на “Ф” и Либлинг на “Л”. На отдельной полочке стояли справочники и глобус. Книги подпирала запечатанная алебастровая урна размером с сигаретную коробку; крышку ее украшала трехглавая змея.
Я перелистал книги, надеясь найти какую‑нибудь спрятанную записку, но тщетно. Среди разбросанных на столе бумаг мне попалась на глаза маленькая карточка с черной окантовкой. В верхней ее части помещалась перевернутая пятиконечная звезда в круге. В пентаграмму была вписана голова рогатого козла. Пот талисманом витиеватыми латинскими буквами – надпись: MISSA NIGER. Ниже – латинский текст, а под ним цифры: III.XXII.MCMLIX. Это обозначало дату. Вербное Воскресенье, четыре дня назад. Там же находился соответствующий конверт, адресованный Маргарет Круземарк. Оба листка я сунул в свой “дипломат”.
Остальные бумаги представляли собой большей частью астрологические расчеты и незаконченные гороскопы. Безо всякого интереса я пробежал их глазами и вдруг обнаружил в верхней части одного из них собственное имя. Да, подобная находка доставила бы массу удовольствия лейтенанту Стерну… Этот листок я тоже отправил в “дипломат”.
Найденный гороскоп заставил меня проверить настольный календарь Маргарет Круземарк. Я был записан на понедельник, 16‑ое: “Г. Энджел, 13.30” Календарный листок присоединился к предыдущим находкам. Сегодня она тоже кого‑то ждала – запись на 17.30. Часы у меня спешили, но показывали уже 16.20 – мое время истекало.
Выходя, я оставил дверь приоткрытой. Кто‑то найдет тело и вызовет полицию. Мне не хотелось оказаться замешанным в этом дерьме… Смех! Разве я уже не сидел в нем по уши?

Глава двадцать девятая

Теперь можно было не спешить, спускаясь вниз по пожарной лестнице. На сегодня я поупражнялся достаточно. Оказавшись в вестибюле, я не вышел на улицу, а прошел узким коридором прямо в “Таверну Карнеги”. Я всегда ставлю себе выпивку после того, как нахожу труп. Это уже стало традицией.
Бар ломился от толпы, обычной для этого радостного времени. Расталкивая локтями газетчиков, я пробился к стойке и заказал двойной “Манхэттен” со льдом. Затем, сделав долгий глоток, я с бокалом в руках протиснулся, ступая прямо по ногам, к телефону.
Порцию свою я прикончил, слушая бесконечные гудки. Эпифани Праудфут не отзывалась. Зловещий признак. Я повесил трубку, думая о Маргарет Круземарк, вскрытой наподобие рождественского гуся одиннадцатью этажами выше; двумя часами раньше я точно так же слушал гудки ее телефона. Оставив пустой бокал на полке под телефоном, я плечом проложил себе путь на улицу.
За полквартала от меня, у входа в похожий на мечеть Центральный городской театр, остановилось, чтобы выпустить пассажира, такси. Я крикнул, и водитель ждал с открытой дверью, пока я мчался к нему наперегонки с какой‑то женщиной, потрясавшей сложенным зонтиком.
Это был негр; он и глазом не моргнул, услышав, что мне нужно на перекресток Сто двадцать третьей улицы и Ленокс‑авеню. Видимо, он решил, что я собрался на собственные похороны, и был не прочь получить от меня последние чаевые. Мы рванули в центр, не тратя времени на разговоры. Транзисторный приемник на переднем сиденье громко вещал голосом балагурящего диск‑жокея: “Только наша станция покоряет любую дистанцию…”
Через двадцать минут он высадил меня у входа в магазин Праудфут и умчался прочь, сопровождаемый блюзовыми каденциями. Аптека не работала, и длинная зеленая штора за дверью напоминала приспущенный в знак поражения флаг. Я постучал и подергал за дверную ручку, но безуспешно.
Эпифани упоминала про свою квартиру над лавкой, и я решил пройти по Ленокс‑авеню до входа в здание и проверить фамилии на почтовых ящиках в вестибюле. На третьем слева значилось: ПРАУДФУТ, 2‑Д. Дверь в холл была открыта, и я вошел внутрь.
В узком, отделанном кафелем коридоре пахло мочой и вареными свиными ножками. Я поднялся по выщербленным от времени мраморным ступеням на второй этаж и услышал, как кто‑то наверху спускает воду в туалете. Квартира 2‑Д находилась в самом конце площадки. Из осторожности я позвонил, но ответа не было.
Замок не представил для меня проблемы. При мне было с полдюжины подходящих ключей. Натянув свои перчатки, я открыл дверь, машинально принюхиваясь, не пахнет ли эфиром. Окна в угловой гостиной выходили одновременно на Ленокс‑авеню и Сто двадцать третью улицу. Гостиная была обставлена стандартной мебелью и украшена африканскими сувенирами из резного дерева.
Кровать в спальне аккуратно застелена. Пара гримасничающих масок висела над туалетным столиком из кленового дерева с глазками. Я прошелся по ящикам комода и шкафа, но не нашел ничего, кроме одежды и мелких вещиц, принадлежащих хозяйке. На прикроватном столике стояло несколько фотографий в серебряных рамках, на каждой – надменная женщина с тонким лицом. В романтическом изгибе ее губ было что‑то от Эпифани, но нос более плоский, а глаза широко раскрыты и неукротимы, как у одержимой. Я видел перед собой Эванджедлину Праудфут.
Она приучила дочь к аккуратности. Кухня блестела чистотой: на столе и в раковине никаких крошек и тарелок. На присутствие хозяйки указывали лишь свежие продукты в холодильнике.
В последней комнате было темно, как в пещере. Выключатель не работал, и я воспользовался своим фонариком. Мне не хотелось споткнуться о чей‑нибудь труп, и поэтому в первую очередь я осмотрел пол. Похоже, когда‑то давно комната служила спальней; оконное стекло, стены, потолок – все было выкрашено в одинаковый цвет, цвет Ночи, и везде играли радужные сполохи неоновых граффити. Одну стену украшали гирлянды из цветов и листьев, на другой кувыркались грубо нарисованные рыбы и русалки. Потолок являл собой панораму звезд и полумесяцев.
Комната была храмом вуду. У дальней стены помещался кирпичный алтарь. На нем, ярусами, напоминая торговый прилавок на рынке, стояли ряды глиняных кувшинов с крышками. Под прикрепленными к стене цветными литографиями католических святых покоились в блюдцах свечные огарки. Перед алтарем, в доски пола была воткнута ржавая сабля. Сбоку висел деревянный костыль, а меж кувшинов стоял изящный крест из кованого железа, служивший подставкой для помятого шелкового цилиндра.
На полке я увидел несколько погремушек из маленьких тыкв в пару железных трещоток. Рядом теснилось множество цветных бутылочек и кувшинов. Большую часть стены над алтарем занимал примитивный рисунок маслом, изображавший грузовой пароход.
Я вспомнил Эпифани в ее белом платье, с жаром выкрикивающую слова заклинаний под рокот барабанов и тыкв‑погремушек, шелестящих будто ползущие в сухой траве змеи; вспомнил ловкое движение ее кисти и яркий фонтан петушиной крови в ночи… Выходя из этой “часовни”, я стукнулся головой о пару подвешенных к потолку барабанов‑конг, отделанных деревом и кожей.
Я осмотрел в коридоре стенной шкаф – ничего интересного, но мне повезло на кухне: там была узкая лестница, ведущая вниз, в лавку. Спустившись туда, я порылся в кладовой среди запасов сухих корешков, листьев и порошков, не зная, что мне, собственно, нужно, и прошел в торговый зал.
В пустой полутемной аптеке на стеклянной стойке лежала пачка нетронутой почты. Я просмотрел ее, подсвечивая фонариком: телефонный счет, несколько писем от владельцев гомеопатических складов, печатное послание от конгрессмена Адама Пауэлла и заявка о помощи от некой благотворительной организации. Под ними находился картонный плакат – и сердце мое внезапно подпрыгнуло в груди. На плакате я увидел Луи Сифра.
Лицо его под белым тюрбаном, казалось, было опалено ветрами пустыни. В верхней части плаката крупные буквы гласили: “ЭЛЬ СИФР, ПОВЕЛИТЕЛЬ НЕВЕДОМОГО”, а в нижней располагался текст: “Знаменитейший и Всезнающий Эль Сифр обратится к конгрегации Нового Храма Надежды в д.139 по Западной 144‑ой улице, в субботу 21 марта 1959 г., в 20.30. Сердечно приглашаем навестить нас. ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ”.
Я сунул плакат в свой кейс. Кто может устоять против бесплатного представления?

Глава тридцатая

Заперев квартиру Эпифани Праудфут, я вышел на улицу, прошел до Сто двадцать пятой улицы и поймал такси возле кафе “Пальма”. Поездка в центр города по Вест‑Сайдской автостраде была достаточно долгой, чтобы немного поразмышлять. Я не сводил глаз с Гудзона, река казалась черной на фоне ночного неба, а у причалов теснились в карнавальном великолепии роскошные яркоосвещенные лайнеры.
Карнавал смерти. Поднимись на борт и взгляни на смертельный ритуал вуду! Торопись, торопись, торопись: не пропусти жертвоприношение! Впервые, только у нас! Но это не все. Вас встретят колдуньи и гадалки, и их клиент будет прятать лицо за черным шарфом подобно арабскому шейху. Я торчал, как какая‑то деревенщина, на этой галерее смерти, ослепленный ее огнями и одураченный ловкими трюками. Я лишь едва различал то, что происходило за ширмой театра теней…
Мне нужен был бар поближе к дому. Например, “Силвер Рэйл” на углу Двадцать третьей и Седьмой. Кажется, я выполз оттуда после закрытия на четвереньках, но точно не помню. Каким образом я очутился в своей постели, в “Челси”, осталось для меня тайной. Зато сны свои я запомню надолго – они были до жути реальными.
Мне снилось, что меня вырвали из глубокого забытья чьи‑то крики на улице. Я подошел к окну и раздвинул шторы. Толпа кишела на мостовой от тротуара до тротуара, завывая и бормоча, словно большой мускулистый зверь. Через людское море ползла двухколесная телега, влекомая древней клячей. В телеге находились мужчина и женщина. Я достал из “дипломата” бинокль и пригляделся к ним. Женщина была Маргарет Круземарк. Мужчина был я.
Магия сна вдруг перенесла меня в телегу, и я вцепился в ее грубый деревянный борт, глядя на бушующую вокруг безликую толпу. С другого края раскачивающейся колымаги мне соблазнительно улыбнулась Маргарет Круземарк. Телега двигалась рывками, а мы стояли так близко, что все время хватались друг за друга, чтоб не упасть. Со стороны, вероятно, это походило на жаркие объятия влюбленных. Может, она была колдуньей, которую собирались сжечь на костре? А я? – Палач?
Телега катила вперед. Через головы толпы я увидел силуэт гильотины на ступенях “Молодежной Христианской Ассоциации Макберни”. Империя террора. Несправедливо осужденные! Телега, вздрогнув, остановилась у подножья эшафота. Грубые руки потянулись и выдернули из нее Маргарет. Толпа смолкла, и женщину толкнули на ступени.
В передних рядах зрителей я вдруг выхватил взглядом фигуру одного мятежника – в черном, с пикой в руке. Это был Луи Сифр. На его лихо заломленном фригийском колпаке сверкала трехцветная кокарда. Заметив меня, он взмахнул пикой и шутливо поклонился.
Я пропустил зрелище на эшафоте. Загрохотали барабаны, упало лезвие, и когда я поднял глаза, палач уже стоял спиной ко мне и показывал голову Маргарет Круземарк ликующей толпе. Я услышал, как назвали мое имя, и шагнул с телеги, чтобы освободить место для тела. Луи Сифр улыбнулся. Он явно наслаждался происходящим.
Доски были скользкими от крови. Едва не поскользнувшись, я обернулся к улюлюкающей толпе. Солдат поддержал меня под руку и почти нежно подвел к помосту.
– Ты должен лечь, сын мой, – произнес священник. Я опустился на колени для последней молитвы. Палач стоял рядом. Порыв ветра поднял черный клапан его капюшона. Я узнал напомаженные волосы и насмешливую улыбку. Это был Джонни Фаворит!
Я проснулся, едва не заглушив своим воплем трезвонивший телефон. Я нырнул за трубкой – как тонущий за спасательным кругом.
– Алло… это Энджел? Гарри Энджел? – Звонил Норман Уайнсэп, мой любимый адвокат.
– Энджел у телефона. – Мой язык с большим трудом умещался у меня во рту.
– Бог мой, куда вы провалились? Я уже который час звоню в вашу контору, а вас нет как нет.
– Я спал.
– Спал? Но сейчас уже одиннадцать.
– Я работал допоздна, – объяснил я. – Рабочий режим детективов отличается от режима юристов с Уолл‑Стрит.
Если колкость и задела его, он оказался достаточно умен, чтобы не показать этого.
– Я ценю ваш труд. Вы должны работать так, как считаете нужным.
– У вас ко мне что‑нибудь важное?
– Кажется, вчера вы упомянули, что хотели бы встретиться с господином Сифром?
– Это верно.
– Что ж, он приглашает вас сегодня отобедать.
– Там же, где в прошлый раз?
– Нет. Господин Сифр полагает, что вам понравится обед в “Ла Вуазен”. Это в доме сто пятнадцать по Парк‑авеню.
– Время?
– Час дня. Вы еще можете успеть… если снова не уснете.
– Я приду.
Уайнсэп повесил трубку без обычных для него цветистых прощальных фраз. Стащив измученное тело с кровати, я прохромал в ванную. Двадцать минут горячего душа и три чашки черного кофе помогли мне вновь ощутить себя человеком. Надев отглаженный костюм из коричневой шерсти, хрустящую после прачечной рубашку и незапятнанный галстук, я был готов к посещению самого чопорного французского ресторана в городе. Я поехал туда по Парк‑авеню через старый железнодорожный туннель под Мюррэй‑Хилл, а затем по автовиадуку, огибающему Центральный вокзал наподобие горной автострады. Еще через четыре квартала внутренний пандус выбрасывал поток автомашин на Верхнюю Парк‑авеню, превратившуюся из безликого кирпичного каньона в Кордильеры безупречных стеклянных башен. Верхушка купола на здании Управления железной дороги – как раз под Верхней Парк‑авеню – смотрелась как подвешенный к ней на кронштейне готический восклицательный знак.
Я нашел парковочное место у Церкви Христианского Учения на углу Шестьдесят третьей и Парк‑авеню и пешком пересек авеню в восточном направлении. Навес над рестораном “Ла Вуазен” гордо нес на себе адрес Парк‑авеню, но вход находился на Шестьдесят третьей улице. Войдя, я сдал в гардероб пальто и “дипломат”; судя по всему, это место идеально подходило для деловых встреч влиятельной клиентуры.
Старший официант приветствовал меня с учтивой вежливостью. Я назвал ему имя Луи Сифра, и он провел меня к его столу. Увидев нас, Сифр поднялся. На нем были серые фланелевые брюки, блейзер цвета морской волны и красно‑зеленый шелковый шарф. Нагрудный карман украшал вышитый герб Теннисного клуба. На лацкане сияла золотая звездочка. Перевернутая.
– Рад видеть вас, Энджел, – произнес он, пожимая мне руку. Мы уселись и заказали напитки. Я выбрал бутылку импортного пива, чтобы сразиться с похмельем, а Сифр попросил “Кампари” и содовую. В ожидании заказа мы немного поболтай ли. Сифр рассказал мне о своих планах на Страстную Неделю, включавших поездки в Париж, Рим и Ватикан. Он искренне восторгался великолепием Пасхальной службы в соборе Святого Петра. В его планы входила и аудиенция у Папы. Я безразлично глядел на Сифра, представляя это благородное лицо увенчанным тюрбаном. “Эль Сифр, Повелитель Неведомого, встречается с Его Святейшеством, папой Римским”.
После появления напитков мы заказали обед. Сифр разговаривал с официантом по‑французски, и я не смог уловить суть разговора. Моего французского хватает лишь на то, чтобы с трудом прочесть меню, и я решил заказать “Tournedos Possini” и салат из эндивия.
Едва мы остались одни, Сифр сказал:
– А теперь, мистер Энджел, – полный отчет вплоть до последнего дня, если не возражаете. – Он улыбнулся и пригубил рубиново‑красный напиток.
– Материала у меня много. Неделя была долгой, и она еще не кончилась. Доктор Фаулер мертв. Официальная версия – самоубийство, но я бы не поставил на это и цента.
– Что с того? Так или иначе он мертв.
– Случилось еще две смерти, имеющие отношение к этому делу. В обоих случаях – убийство.
– Отсюда следует, что вы не нашли Джонатана?
– Пока нет. Я многое узнал о нем, но хорошего здесь очень мало.
Сифр помешал соломинкой в высоком бокале.
– Вы полагаете, он все еще жив?
– Похоже на то. В понедельник вечером я отправился в Гарлем, чтобы расспросить одного джаз‑пианиста по имени Эдисон Суит. Я видел его на старой фотографии вместе с Фаворитом, и это меня заинтересовало. Мне удалось разузнать, что Суит был членом секты вуду. Это серьезное дело: тамтамы, жертвенная кровь и прочее. Когда‑то в сороковых тем же занимался и Джонни. Он спутался со жрицей вуду по имени Эванджелина Праудфут и вовсю ударился в мумбо‑юмбо. Суит мне это рассказал, а на следующий день он был убит. Предполагалось обставить это как ритуальное убийство, но тот, кто это сделал, не слишком разбирался в веве .
– Веве?  – поднял брови Сифр.
– Мистические символы вуду. Они были выведены кровью на стенах. Эксперт решил, что они фальшивы. Липа.
– Вы упомянули про второе убийство.
– Доберусь и до него: это было моей второй нитью. Я заинтересовался подружкой Фаворита из общества и навел кой‑какие справки. Найти ее оказалось нелегко, хотя она все это время была у меня под носом. Она занималась астрологией, предсказательница по имени Маргарет Круземарк.
Сифр подался вперед, как заядлый сплетник, стремящийся не упустить ни слова.
– Дочь судостроителя?
– Единственная и неповторимая.
– Расскажите мне, что случилось.
– Что ж… Я не сомневаюсь, что именно она и ее отец забрали Фаворита из клиники в Покипси. Я отправился к ней и притворился клиентом, желающим приобрести гороскоп. Она меня обвела вокруг пальца, направила по ложному следу. А когда я наконец, прояснил это дело и вернулся к ней – посмотреть, нет ли там чего‑нибудь интересного, – то…
– Вы вломились к ней?
– Я использовал “железку”.
– Что?
– Отмычку.
– Понятно, – кивнул Сифр. – Пожалуйста, продолжайте.
– Так вот. Я проник к ней в квартиру, намереваясь все тщательно обыскать, но получилось иначе. Она была в гостиной, мертвая. Кто‑то вырезал ей сердце. Оно мне потом там попалось.
– Как мерзко. – Сифр вытер губы салфеткой. – В сегодняшних газетах не упоминается ни о каком сердце.
– Ребята из Отдела по убийствам придерживают кой‑какие детали, чтоб можно было определить, кто из психов, сознающихся по телефону, говорит правду.
– Вы вызвали полицию? В том, что я прочитал, о вас не пишут.
– Никто не знает, что я там был. Я сбежал. Возможно, конечно, это не самый разумный поступок, но полиция уже привязала меня к убийству Суита, поэтому мне не хотелось давать им лишние улики.
– Как именно вы связаны с убийством Суита? – нахмурился Сифр.
– Я дал ему свою визитку. Копы нашли ее у него дома. Сифр погрустнел.
– А как с этой женщиной, Круземарк? Вы тоже дали ей свою визитку?
– Нет. Здесь я чист. Я нашел свое имя у нее в настольном календаре, и еще свой гороскоп, который она начертила, но я все забрал с собой.
– А где они сейчас?
– В надежном месте. Не беспокойтесь.
– Почему бы не уничтожить их?
– Вначале я так и хотел сделать. Но гороскоп может дать какую‑нибудь зацепку. Когда Маргарет Круземарк спросила дату моего рождения, я назвал ей день рождения Фаворита.
В эту минуту появился официант с нашим заказом. Изящным жестом волшебника, он открыл блюда, и тут же материализовался еще один официант с бутылкой бордо в руке. Сифр занялся положенным ритуалом: понюхав пробку, он сделал крошечный глоток “на пробу” и лишь затем кивнул, одобряя выбор. Нам наполнили бокалы, и официанты бесшумно удалились, словно карманные воришки, обшарившие толпу.
– “Шато Марго”, сорок седьмого года, – произнес Сифр. – Год прекрасного урожая в Верхнем Медоке. Я взял на себя смелость заказать нечто такое, что подходило бы и к вашему заказу, и к моему.
– Спасибо, – поблагодарил я. – Но я не слишком разбираюсь в винах.
– Вам оно понравится. – Он поднял свой бокал. – За ваш дальнейший успех. Полагаю, мое имя осталось неизвестным полиции?
– Когда они пытались расколоть меня, я назвал им Уайнсэпа и сказал, что работаю на него. Я имею такое же право на конфиденциальность, как и мой наниматель.
– Ценю вашу сообразительность, мистер Энджел. Но каковы же ваши выводы?
– Выводы? У меня их нет.
– Вы полагаете, всех этих людей убил Джонатан?
– Ни в коем случае.
– А почему бы и нет? – Сифр поднес ко рту вилку с паштетом.
– Да все один к одному, как по плану. По‑моему, Фаворита подставили, он здесь вместо козла отпущения.
– Интересная гипотеза.
Сделав глоток вина, я поднял глаза и встретился с его ледяным взглядом.
– Беда в том, что мне неизвестна основная причина. Все ответы похоронены в прошлом.
– Извлеките их. Поработайте лопатой.
– Все было бы намного легче, господин Сифр, если в вы мне посодействовали.
– Простите, не понял?
– Вы почти ничем не помогли. Всем, что я знаю о Джонни Фаворите, – я обязан только себе самому. Вы не дали ни одной нити, – хотя и были связаны с ним общим делом. Вы, и этот паренек‑сирота, который потрошит голубей и носит в своем чемодане череп. Не следовало скрывать от меня подобные вещи.
Сифр скрестил на тарелке вилку и нож.
– Когда я впервые повстречал Джонатана, он работал помощником официанта. Если у него и были черепа в чемодане, я не имел об этом ни малейшего понятия. Я буду счастлив ответить на любые ваши вопросы.
– Хорошо. Почему вы носите перевернутую звезду?
– Эту? – Сифр взглянул на свой лацкан. – А и правда, перевернулась. – Он аккуратно поправил ее в петлице. – Это награда от “Сыновей Республики” – одной весьма патриотической организации. Они избрали меня почетным членом… за финансовую помощь. Никогда не помешает выглядеть патриотом. – Сифр подался вперед, блеснув улыбкой, затмевающей рекламу зубной пасты. – Во Франции я всегда ношу триколор.
Я уставился на эту ослепительную улыбку, и Сифр вдруг подмигнул мне. Леденящий ужас пронзил мое тело подобно электрическому току. Я застыл на месте, завороженно глядя на него. Именно так он улыбался у подножья эшафота. Во Франции я всегда ношу триколор…
– Что с вами, Энджел? Вы, кажется, побледнели. Он играл со мной, ухмыляясь, будто Чеширский Кот. Я сложил руки на коленях, чтобы он не заметил их дрожи.
– Что‑то проглотил, – пробормотал я, – застряло в горле.
– Надо быть осторожней. Эдак можно задохнуться насмерть.
– Со мной все в порядке. Не беспокойтесь. Ничто не помешает мне добраться до истины.
Сифр оттолкнул свою тарелку с остатками роскошного паштета.
– Истина, мистер Энджел, – добыча, которая все время норовит ускользнуть.

Глава тридцать первая

Мы предпочли десерту бренди с сигарами. “Панателлы” Сифра вполне оправдывали свой запах. О деле больше не было сказано ни слова. Я поддерживал разговор как мог, но страх камнем сидел в моих потрохах. А может, этот насмешливый намек мне лишь привиделся? Чтение мыслей – старейший трюк, но зная это, я все же не мог избавиться от дрожи в пальцах.
Мы покинули ресторан вместе. У тротуара ожидал серебристо‑серый “роллс‑ройс”. Шофер в форменной одежде открыл для Луи Сифра заднюю дверцу.
– Держите меня в курсе, – произнес он, крепко пожимая мне руку перед тем, как влезть в свою просторную машину. Салон поблескивал полированным деревом и кожей, напоминая интерьер дорогого мужского клуба. Стоя на тротуаре, я провожал взглядом плавно заворачивающий за угол “ролле”. Собственный “шеви” показался мне слегка поблекшим, когда я включил зажигание и покатил к центру. В нем пахло, как в дешевом кинотеатре с Сорок второй улицы: застарелый табак и забытые воспоминания. Я проехал по Пятой авеню, придерживаясь зеленой полосы, оставшейся после недавнего парада. На Сорок пятой улице я свернул на запад. Приметив посреди квартала – между Шестой и Седьмой авеню – место для парковки, я поспешил воспользоваться им.
В приемной своей конторы я обнаружил Эпифани Праудфут, спящую на диванчике для посетителей. Поверх блузы с широким воротом из серого атласа, на ней был шерстяной костюм цвета сливы. Темно‑синее пальто свернуто и подсунуто под голову вместо подушки. Дорогая кожаная сумка стояла на полу. Тело девушки было грациозно изогнуто, ноги поджаты, а руки уютно сложены на синем пальто. Она напоминала фигуру красавицы на носу парусника.
Я коснулся ее плеча, – ресницы затрепетали.
– Эпифани?
Глаза широко распахнулись, мерцая полированным янтарем. Она подняла голову.
– Сколько времени? – спросила она.
– Почти три.
– Так поздно? Я очень устала.
– Вы давно здесь ждете?
– С десяти. Вы не слишком придерживаетесь режима.
– Я встречался с клиентом. А вы где были вчера днем? Я приходил в аптеку, но там никого не было. Она села и спустила ноги на пол.
– Я пошла к подруге. Просто боялась оставаться одна дома.
– Почему?
Эпифани посмотрела на меня, как на глупое дитя.
– А вы как думаете? Вначале убили Пупса. Потом я слышу по радио, что убита женщина, когда‑то обрученная с Джонни Фаворитом. Насколько я поняла, теперь моя очередь.
– Почему вы называете ее “женщиной, обрученной с Фаворитом”? Разве вы не знаете ее имени?
– Откуда мне его знать?
– Не хитрите со мной, Эпифани. Я шел за вами до квартиры Маргарет Круземарк, когда вы отправились туда из моей конторы. Я подслушал ваш разговор. Вы принимаете меня за мальчишку.
Ее ноздри раздулись, а глаза, поймав луч света, блеснули словно драгоценные камни.
– Я пытаюсь спасти свою жизнь!
– Подыгрывать и тем и другим – не самый лучший способ спастись. Что вас связывает с Маргарет Круземарк?
– Ничего. До вчерашнего дня я даже не знала, кто она такая.
– А вам не кажется, что лучше быть более откровенной, Эпифани?
– Каким образом? Что‑нибудь выдумать? – Девушка обошла низенький столик. – Она связалась со мной вчера ухе после звонка к вам, сказала, что когда‑то давно была подругой моей матери. Маргарет хотела приехать, повидаться, но я торопилась в центр, и она пригласила меня зайти к ней, когда у меня будет время. По телефону мы вообще не говорили о Джонни Фаворите, честное слово.
– Ну хорошо, – согласился я. – Поверю вам – просто потому, что некому опровергнуть ваши слова. Где вы провели прошлую ночь?
– В “Плазе”. Я решила, что шикарная гостиница – последнее место, где кто‑нибудь будет искать черную девушку из Гарлема.
– Вы по‑прежнему числитесь там?
– Не могу себе этого позволить, – покачала она головой. – И вообще, я не чувствую себя в безопасности. Не могу сомкнуть глаз.
– Но здесь вы чувствовали себя хорошо, – заметил я. – Когда я пришел, вы крепко спали.
Вытянув изящную руку, она разгладила лацкан моего пальто.
– Когда вы рядом, я чувствую себя в полной безопасности.
– В обществе здоровенного храброго сыщика?
– Не принижайте себя. – Эпифани ухватила меня за оба лацкана и подошла вплотную. Ее волосы пахли чистым, высушенным на солнце бельем. – Вы должны помочь мне…
Я приподнял ее подбородок, наши глаза встретились, и я провел кончиками пальцев по ее щеке.
– Можете остаться у меня дома. Это удобнее, чем спать здесь, в конторе.
Она поблагодарила меня серьезно, будто я был учителем музыки, похвалившим ее, ученицу, за успешный урок.
– Я отвезу вас туда прямо сейчас.

Глава тридцать вторая

Я поставил “шеви” на углу Восьмой авеню и Двадцать третьей улицы, перед старым зданием Оперного театра, где когда‑то размещалось управление железной дороги. Именно здесь, в этой цитадели, “юбиляр” Джим Фиск забаррикадировался от своих разъяренных акционеров, и здесь покоилось тело фиска после того, как на черной лестнице гостиницы “Гранд‑Сентрал” его скосили пули Неда Стокса.
– А где находится “Гранд‑Сентрал”? – спросила Эпифани, когда я запер машину.
– Вниз по Бродвею, неподалеку от Бликер‑стрит. Теперь она называется “Бродвей‑Сентрал”. Когда‑то дом принадлежал фирме “Ла Фарж”.
– Вы здорово знаете город, – заметила она, беря меня под руку, пока мы пересекали авеню.
– Детективы напоминают таксистов: учатся географии прямо на работе.
Всю дорогу до центра я развлекал Эпифани болтовней на манер автобусных экскурсоводов. Похоже, ей очень нравилось играть роль экскурсантки, и девушка постоянно подстегивала меня своими вопросами.
Она пришла в восторг при виде отделанного кованым железом фасада старого коммерческого здания на Двадцать третьей улице и призналась, что никогда не была в этом районе города. Мы миновали ресторан “Кавано”.
– Бывало, “Алмазный” Джим Брэди ухаживал здесь за Лилиан Рассел. В конце прошлого века это был модный квартал. Центром города тогда считался Мэдисон‑сквер, а выше, на Шестой авеню, находились шикарные универмаги братьев Стерн, Альтмана, Зигеля и Купера, Хью О’Нейла. Теперь старые дома используют под склады, но они все равно выглядят как раньше. А вот и мой дом.
Вытянув шею, Эпифани подняла глаза на викторианский “дворец” красного кирпича, наш “Челси”. Ее улыбка говорила о том, что девушка очарована изящными железными балконами, украшавшими каждый этаж.
– Который ваш?
– Шестой, – указал я. – Над аркой.
– Давайте войдем.
Вестибюль не представлял ничего особенного, если не считать черных резных грифонов на камине. Эпифани уделила им внимания не более, чем бронзовым табличкам на фасаде. Чуть внимательней она глянула на седовласую женщину с леопардом на поводке, которая вышла из служебного лифта.
У меня были две комнаты и кухонька с окнами на улицу. Не слишком шикарно по нью‑йоркским стандартам, но когда мы вошли, на ее лице появилось восхищенное выражение, словно перед ней распахнулись двери особняка Дж. П. Моргана.
– Люблю высокие потолки, – заметила она, уложив пальто на спинку кушетки. – Они помогают чувствовать себя важной персоной.
Взяв ее пальто, я повесил его вместе со своим в шкаф.
– Они что, выше чем в “Плазе”?
– Почти такие же. Ваши комнаты больше.
– Но не сравнятся с баром внизу. Хотите выпить? Она с удовольствием согласилась, и я отправился на кухню смешать коктейли. Когда же я вернулся с бокалами, она стояла, опираясь о дверной косяк и не сводя глаз с двуспальной кровати в соседней комнате.
– Таковы местные удобства, – заметил я, подавая ей бокал. – Мы выработаем какое‑нибудь соглашение.
– Не сомневаюсь, – произнесла она чуть хрипловатым, не лишенным намека голосом. Она сделала глоток, одобрила качество и села на кушетку у камина. – Он действует?
– Действует, когда я не забываю купить дров.
– Я вам напомню. Грех не пользоваться им.
Открыв свой чемоданчик, а показал ей плакат Эль Сифра.
– Знаете что‑нибудь об этом типе?
– Эль Сифр? Он, кажется, какой‑то “свами”. Давно в Гарлеме ошивается, – по крайней мере, с тех пор, как я себя помню. У него собственная маленькая секта, но проповедует он везде, куда пригласят: для “Господней Благодати”, “Отца Божественного”, мусульманских сект – в общем, кому угодно. Однажды он даже выступил с кафедры “Абиссинских Баптистов”. Пару раз я получала его плакаты почтой и вывешивала их в витрине аптеки, как и плакаты Красного Креста, или Сестры Кении. Понимаете, это общественный долг.
– Вы когда‑нибудь встречались с ним лично?
– Никогда. А почему он вас интересует? Он как‑нибудь связан с Джонни Фаворитом?
– Возможно. Но я не уверен.
– Вы просто не хотите сказать.
– Давайте сразу кое о чем условимся. Не пытайтесь выкачать из меня информацию.
– Извините. Обычное любопытство. У меня тоже “ставка” в этом деле.
– Вы замешаны в нем по уши. Вот почему кой‑какие вещи вам лучше не знать.
– Боитесь, что я кому‑нибудь о них расскажу?
– Нет. Я боюсь, кто‑нибудь решит, что у вас есть что рассказать.
Кубики льда звякнули о стенки пустого бокала Эпифани. Я смешал еще пару коктейлей и сел рядом с ней на кушетку. Мы чокнулись за здоровье друг друга.
– Скажу вам честно, Эпифани, – продолжал я. – С тех самых пор, как мы с вами встретились, я не продвинулся ни на шаг в поисках Джонни Фаворита. Он был вашим отцом. Должно быть, мать рассказывала вам о нем. Постарайтесь припомнить хоть что‑то, хоть какую‑то мелочь.
– Она почти не говорила о нем.
Эпифани гладила пальцами сережку, маленькую камею, оправленную в золото.
– Мама сказала однажды, что он человек “силы и власти”. Она называла его волшебником. Обеа  – один из многих путей, которые он исследовал. Мать сказала, что он научил ее многому в черной магии. Она узнала больше, чем ей хотелось бы узнать.
– Что вы имеете в виду?
– Поиграй с огнем и обязательно обожжешься.
– Ваша мать не интересовалась черной магией?
– Мама была доброй женщиной, и душа ее была чиста. Она говорила – Джонни Фаворит подошел к истинному злу так близко, что она даже и помыслить не могла об этом.
– Наверное, это его сильно привлекало, – заметил я.
– Может быть. Вот из‑за таких типов обычно страдают девушки.
“Ну с тобой‑то этого не происходит”, – подумал я.
– А что еще она говорила?
Эпифани улыбнулась, взгляд пристальный – как у кошки.
– Что ж, могу вспомнить еще одно. Она говорила, что он классный любовник.
Я кашлянул. Она откинулась назад на кушетке в ожидании моего хода. Я извинился и прошел в ванную. Горничная оставила ведро и швабру прислоненными к высокому, в рост человека, зеркалу, поленившись отнести их в служебную кладовку после работы. Ее серый рабочий халат висел на ручке швабры подобно забытой тени.
Застегивая молнию на брюках, я не сводил глаз со своего отражения в зеркале. Я говорил себе, что глупо путаться с подозреваемой. Неразумно, неэтично и, вдобавок, опасно. Занимайся своим делом и спи на кушетке. Отражение глупо и похотливо ухмылялось в ответ.
Когда я вернулся в комнату, Эпифани улыбнулась. Она сняла туфли и жакет. Нежная шея цветком распускалась в открытом вороте ее блузки, напоминая своей грацией ястреба в полете.
– Хотите повторить? – Я потянулся к ее пустому бокалу.
– Почему бы и нет?
На этот раз я сделал их крепкими, прикончив бутылку, и, подавая бокал Эпифани, заметил, что две верхние пуговицы на блузке расстегнуты. Я повесил свой пиджак на спинку стула и ослабил узел галстука. Топазовые глаза Эпифани следили за каждым моим движением. Тишина обволакивала нас, как бы накрывая огромным колоколом.
Я опустился на кушетку одним коленом, кровь тяжелым молотом застучала в висках. Взяв ее недопитый коктейль, я поставил его рядом со своим на кофейный столик. Губы Эпифани слегка разжались. Я положил ладони ей на затылок и привлек ее к себе. Она резко вздохнула и замерла.

Глава тридцать третья

То, что происходило потом на кушетке, было лихорадочным переплетением одежды, рук и ног. Три недели воздержания от женского общества не пошли на пользу моим любовным стараниям. Я обещал выступить лучше, если представится еще один случай.
– Случай здесь ни при чем. – Эпифани стряхнула расстегнутую блузку с плеч. – Секс – наше общение с богами.
– Может, продолжим этот разговор в спальне? – Я пинком освободился от спутанных брюк вместе с трусами.
– Я серьезно. – Она говорила шепотом, снимая с меня галстук и медленно расстегивая рубашку. – Есть легенда, которая старше Адама и Евы. О том, что мир начался с совокупления богов. Мы вместе – все равно что зеркало Мироздания.
– Не будь такой серьезной.
– Это не серьезно, это приносит радость. – Она сбросила на пол лифчик и расстегнула молнию на помятой юбке. – Женщина – радуга, мужчина – молния и гром. Смотри. Вот так.
Оставшись в одних нейлоновых чулках и поясе с подвязками, Эпифани выгнулась на “мостик” с легкостью мастера йоги. Ее тело было гибким и сильным. Нежные мускулы играли под смуглой кожей. Она вся переливалась – как птицы в полете, когда они вразнобой плавно взмахивают крыльями.
Или как радуга, – если на то пошло, ладони касались пола, спина изогнулась идеальной аркой. Ее плавное, легкое движение являло собой чудо природы, краткий миг совершенства. Она медленно опускалась – пока не легла на пол, касаясь его лишь плечами, локтями и подошвами ног. Это была самая чувственная поза из всех, какие я когда‑либо видел у женщины.
– Я – радуга, – пробормотала она.
– Молния бьет дважды. – Я опустился возле нее на колени, как прилежный ученик, у алтаря ее раскрытых бедер, но это настроение живо испарилось, когда она сократила дистанцию и поглотила меня. Радуга превратилась в тигрицу. Ее напряженный живот, дрожа, прижался к моему.
– Не шевелись, – прошептала она, сокращая скрытые мускулы ритмичным, пульсирующим движением. Я едва удержался от вопля, когда кончил.
Эпифани уселась мне на грудь и приникла влажным лбом к моим губам.
– С барабанами лучше, – сказала она.
– Ты делаешь это на публике?!
– Бывают мгновенья, когда в тебя вселяются духи. Банда  или бамбуше , – минуты, когда ты можешь танцевать и пить всю ночь, – и трахаться до рассвета.
– Что такое банда  и бамбуше ?
Эпифани, улыбаясь, поиграла моими сосками.
– Банда  – священный танец в честь Гуэде. Он очень дикий, яростный, и всегда исполняется в хунфорте  общины. В том, что ты называешь храмом вуду.
– Пупс называл это хумфо .
– Другой диалект, но то же слово.
– А бамбуше ?
– Просто вечеринка. Члены общины выпускают излишки пара.
– Наподобие церковных посиделок?
– Ага, но тут гораздо веселее…
Мы провели день как дети, – играли, принимали душ, совершали набеги на холодильник и – общались с богами. Эпифани поймала по приемнику Пуэрториканкскую станцию, и мы танцевали, пока наши тела не истекли потом. Когда я предложил выйти пообедать, моя смешливая мамбо  вывела меня на кухню и покрыла наши интимные части пенящимися сливками. Да, пир послаще, чем в “Кавано”, где веселились когда‑то “Алмазный” Билл и его грудастая девчонка.
Когда за окном стемнело, мы подобрали с пола одежду и уединились в спальне, отыскав несколько свечей в кухонном шкафчике. В их бледном свете ее тело напоминало созревший на дереве плод. Хотелось попробовать его со всех сторон.
В промежутках между “дегустациями” я спросил Эпифани, где она родилась.
– В женской клинике на Сто десятой улице. Но до шести лет меня воспитывала бабушка в Бриджтауне, на Барбадосе. А ты?
– В маленьком поселке в Висконсине, ты о нем никогда не слышала. Совсем рядом с Мэдисоном. Наверно, сейчас он уже слился с городом.
– Не похоже, чтобы ты часто его навещал.
– Я не возвращался туда с тех пор, как ушел в армию. Это было через неделю после Перл‑Харбора.
– А почему ты не возвращался? Ведь там, наверно, не так ух плохо.
– Для меня там уже ничего не оставалось. Мои родители были убиты, пока я находился в армейском госпитале. Я мог бы поехать домой на похороны, но состояние не позволяло. А после увольнения все это постепенно стерлось.
– Ты был единственным ребенком?
– Приемным, – кивнул я. – Но они любили меня как родного. – В этой фразе чувствовалась бойскаутская гордость. Вера в их любовь заменяла мне чувство патриотизма. Она пережила все эти годы, стершие из моей памяти даже их черты. Все, что я мог припомнить, это лишь расплывчатые фотоснимки из прошлого.
– Висконсин, – повторила Эпифани. – Неудивительно, что ты разбираешься в “церковных посиделках”.
– И еще в танцах на площади, самодельных машинах, велосипедных распродажах и кеггерах.
– Кегтерах?
– Это что‑то вроде бамбуше  в средней школе…
Она заснула в моих объятиях; долго я лежал без сна, глядя на нее. Ее дыхание нежно колыхало груди‑чашечки, а их соски в пламени свеч напоминали шоколадные конфеты – губки, сложенные для поцелуя. Трепет ресниц выдавал мечущиеся за ними тени смутных сновидений. Она походила на маленькую девочку. Невинное выражение лица ничем не напоминало страстную гримасу, искажавшую ее черты, когда она выгибалась подо мной, как тигрица.
Увлечься ею было с моей стороны безумием. Эти нежные пальцы умели крепко сжимать нож. Она не моргнув глазом приносила в жертву животных. Если она убила Пупса и Маргарет Круземарк, мне грозили крупные неприятности.
Я не помню, как заснул. Уплывая в сон, я пытался обуздать свою нежность к девушке, которую не без основания мог считать крайне опасной. Такой же, как на оперативных формулярах “Разыскивается полицией”.
Мой сон был чередой кошмаров. Зловещие смутные видения перемежались сценами крайнего отчаяния. Я находился в затерянном городе, названия которого не помнил. Пустые улицы и слепые указатели на перекрестках. Здания – очень высокие, без окон – были какими‑то чужими.
Вдалеке, у стены, я заметил фигуру с рекламными полосками в руке. Человек беспорядочно наклеивал полосы на голую стену, и они уже обретали чей‑то облик. Я подошел ближе. С огромного плаката ухмылялось лицо Луи Сифра: шутовская улыбка в три ярда шириной напоминала ухмылку господина Тайлоу с рекламы в Стиплчейз‑Парке. Я позвал расклейщика, и тот повернулся ко мне, сжимая в руке кисть на дленной ручке. Это был Сифр. Он смеялся.
Плакат разошелся в стороны, как театральный занавес, открывая бесконечную панораму лесистых холмов. Сифр отшвырнул кисть и банку с клеем и бросился внутрь. Я не отставал от него, огибая кусты с ловкостью пантеры. Но вскоре я потерял его и одновременно понял, что заблудился сам.
Звериная тропа бежала по паркам и лугам. Я остановился напиться из ручья и обнаружил след стопы на мшистом берегу. Вскоре идиллию нарушил пронзительный крик.
Услышав его во второй раз, я заспешил в ту сторону, откуда он донесся. Третий вопль привел меня к маленькой поляне. На ее краю раздирал женщину медведь. Я бросился к ним. Огромный хищник встряхнул безжизненную жертву словно тряпичную куклу. Я увидел ее окровавленное лицо – лицо Эпифани.
Не раздумывая, я кинулся на медведя. Зверь поднялся на задние лапы и одним ударом отшвырнул меня прочь. Ошибиться в его медвежьей гримасе было невозможно. Несмотря на клыки и влажную от крови морду в нем безошибочно угадывался Сифр.
Я вновь взглянул на него: да, это был Сифр. Теперь он лежал в траве, обнаженный, и вместо того, чтобы грызть Эпифани, насиловал ее. Я прыгнул вперед и схватил его за шею, стягивая со стонущей девушки. Мы боролись в траве рядом с ней. Он был сильнее, но мои руки крепко держали его горло. Я стискивал пальцы, пока лицо его не потемнело от прилива крови. Эпифани взвизгнула подо мной, и ее вопль разбудил меня.
Я сидел в постели, окутанный простынями, как саваном, сжимая ногами талию Эпифани. В ее распахнутых глазах застыли страх и боль. Я держал ее за горло смертельной хваткой. Она уже не могла кричать.
– Боже мой! Как ты себя чувствуешь?
Едва я отпустил ее, девушка, задыхаясь, перебралась в безопасный угол постели.
– Ты просто сумасшедший! – кашляя, выдавила она.
– Боюсь, со мной это иногда случается.
– Что на тебя нашло? – Эпифани потерла шею, на нежной коже появились темные отпечатки моих пальцев.
– Не знаю. Принести тебе воды?
– Да, пожалуйста.
Я прошел на кухню и вернулся со стаканом ледяной воды.
– Спасибо. – Она улыбнулась, принимая его. – Ты угощаешь этим всех знакомых девушек?
– Как правило, нет. Мне приснился сон.
– Что за сон?
– Кто‑то мучил тебя.
– Ты его знаешь?
– Да. Он снится мне каждую ночь. Безумные, жестокие сны. Кошмары. Этот человек приходит снова и снова, дразня меня. Причиняя боль. Сейчас мне снилось, что он мучил тебя.
Эпифани поставила стакан и взяла меня за руку.
– Кажется, какой‑то боко  наложил на тебя мощную уанга .
– Говори по‑английски, куколка.
– Придется для начала просветить тебя, – рассмеялась она. – Боко – это злой хунган . Он занимается только черной магией.
– Хунган? 
– Жрец Обеа . То же, что и мамбо , – как я, – но мужчина. Уанга  – то, что вы называете сглазом. Ну, это заклятье или чары. Судя по твоим снам, мне кажется, что какой‑то колдун управляет тобой.
Мое сердце заколотилось.
– Кто‑то пробует на мне магию?
– Похоже на то.
– Это может быть человек из моих снов?
– Скорее всего. Ты знаешь его?
– В общем, да. Скажем, у меня с ним деловые отношения.
– Это Джонни Фаворит?
– Нет, но ты почти отгадала.
Девушка схватила меня за руку.
– Точно в такие же скверные дела ввязался мой отец. Он был дьяволопоклонником.
– А ты не такая же? – Я погладил ее волосы. Эпифани обиженно отшатнулась.
– Неужели ты так думаешь?
– Но я же знаю, что ты – мамбо  вуду.
– Я – мамбо  высокого ранга. Я работаю на добро, но это не значит, что я не разбираюсь в зле. Когда твой противник силен, нужно держаться настороже.
Я обнял ее за плечи.
– А ты не можешь наложить на меня заклятье, которое защитит от дурных снов?
– Будь ты нашей веры, я смогла бы.
– С каждой минутой я верю все сильнее. Прости, что я причинил тебе боль.
– Это ничего. – Она поцеловала меня в ухо. – Я знаю способ отогнать боль. И она показала мне его.

Глава тридцать четвертая

Открыв глаза, я увидел танцующие в утреннем солнечном луче пылинки. Эпифани лежала рядом, отброшенная простыня обнажила ее стройную руку и плечо цвета корицы. Приподнявшись, я облокотился о подушку и потянулся за сигаретой. Луч солнца рассекал постель надвое, разделив наши тела узкой золотистой автострадой.
Наклонившись, я поцеловал веки девушки, и в это мгновение кто‑то забарабанил в дверь квартиры. Только коп может объявить о своем приходе таким стуком.
– Эй! Откройте дверь, Энджел! – Это был Стерн. Эпифани в страхе распахнула глаза. Я прижал палец к губам.
– Кто там? – прохрипел я будто со сна.
– Лейтенант Стерн. Быстрее, Энджел, мы не можем терять целый день.
– Сейчас иду.
Эпифани села на постели, моля испуганным, ошарашенным взглядом о помощи.
– Это полиция, – шепнул я. – Не знаю, что им понадобилось. Может, просто хотят поболтать. Оставайся здесь.
– Поживее, Энджел! – взревел Стерн.
Эпифани тряхнула головой и широкими шагами устремилась из спальни. Стоя на полу и пинками закидывая предметы ее туалета под кровать, я услышал, как тихо закрылась дверь ванной. В дверь стучали без передышки. Я схватил сумку Эпифани и запихнул ее в шкаф на верхнюю полку, под свой чемодан.
– Уже иду! – крикнул я, натягивая мятый махровый халат. – Не стоит ломать дверь.
В гостиной я обнаружил один из чулков Эпифани на спинке кушетки. Сунув его под халат, я отпер дверь.
– Как раз вовремя! – рявкнул Стерн, оттирая меня плечом. Следом вошел сержант Деймос в коричневато‑зеленом костюме и соломенной шляпе с цветной лентой. На Стерне был все тот же шерстяной прикид, но уже без плаща.
– Вы, ребята, несете с собой дыхание весны, – заметил я.
– Как всегда, спите допоздна, Энджел? – Стерн сдвинул на затылок пропотевшую шляпу и оглядел неубранную комнату.
– Вы что, кувыркались здесь?
– Встретил старого армейского дружка и, кажется, мы с ним малость перебрали.
– Прекрасная жизнь, а, Деймос? – восхитился Стерн. – Можно гулять всю ночь, можно напиться в конторе и спать сколько хочешь. Какие же мы дураки, что пошли в полицию. Как звать вашего армейского дружка?
– Паунд, – с ходу выдумал я. – Эзра Паунд.
– Эзра? Имя как у фермера.
– Не‑е. Он владелец автомагазина в Хэйли, Айдахо. Отправился домой утренним самолетом из Айдвилла. Поехал отсюда прямо в аэропорт, в пять утра.
– Это точно?
– Неужто я солгу вам, лейтенант? Поглядите, как я нуждаюсь в кофе. Не возражаете, если я поставлю на плиту кофейник?
Стерн присел на подлокотник кушетки.
– Валяйте. Если кофе нам не понравится, мы выльем его в туалет.
Словно по сигналу в ванной что‑то громко стукнуло.
– Там кто‑то есть? – Деймос ткнул большим пальцем в закрытую дверь.
Дверь распахнулась, и появилась Эпифани с ведром и шваброй. На ней был серый халат горничной, волосы прятались под грязноватой косынкой, и она двигалась шаркающей походкой, покачиваясь как древняя старуха.
– Я тут управилась с ванной, мистер Энджел, – гнусаво объявила она на чистейшем диалекте черной глубинки. – Вижу, у вас тут друзья, так что я зайду попозже, ежели вы не против.
– Прекрасно, Этель, – я проглотил улыбку, когда она прошаркала мимо. – Я скоро уйду, так что приходите когда хотите.
– Так и сделаю. Уж вы не сомневайтесь. – Она причмокнула губами, словно поджимая вставную челюсть, и тронулась к дверям. – Доброго утра вам, джетельмены. Надеюсь, не шибко вас обеспокоила…
Стерн уставился на нее с разинутым ртом. Деймос просто стоял, почесывая затылок. “Интересно, заметили они, что она босиком?” – подумал я, боясь вздохнуть, пока не закрылась входная дверь.
– Ох уж эти бабы из джунглей, – пробормотал Стерн. – На кой было снимать их с деревьев?
– Этель – славная женщина, – заметил я, наполняя кофейник. – Немного туповата, но хорошо присматривает за чистотой в комнатах.
– Вот‑вот, лейтенант, – хмыкнул сержант Деймос. – Кто‑то же должен пошвабрить сортир.
Стерн глянул на напарника со слабым отвращением, словно именно сержант лучше всего сгодился бы для этого ответственного дела. Я подкрутил пламя на моей двухконфорочной плите.
– Так зачем вы, ребята, хотели меня видеть? – спросил я, бросая хлебец в тостер.
Стерн поднялся с кушетки и, пройдя на кухню, оперся о стенку рядом с холодильником.
– Вам знакомо имя Маргарет Круземарк?
– Не слишком.
– Но что‑то вы знаете?
– Только то, что читал в газетах.
– А именно?
– Она дочь миллионера и на днях ее убили.
– Что‑нибудь еще?
– Я не могу уследить за каждым убийством в городе. У меня хватает своей работы.
Стерн поерзал и посмотрел на пятно, осквернившее потолок над моей головой.
– Надо полагать, вы делаете ее на трезвую голову?
– Что это? – спросил сержант из соседней комнаты. Я посмотрел в его сторону. Он стоял у моего открытого “дипломата” и держал отпечатанную карточку, найденную мной на столе Маргарет Круземарк.
– Это? – улыбнулся я. – Приглашение на конфирмацию от моего племянника.
Деймос глянул на карточку.
– Почему она на иностранном языке?
– Это латынь.
– У этого парня кругом латынь, – не разжимая губ процедил Стерн.
– Что означает эта штука? – Деймос указал на перевернутую пентаграмму.
– Вижу, вы, ребята, вовсе не католики, – сказал я. – Это эмблема ордена Святого Антония. Мой племянник – алтарный служка.
– Смахивает на штуковину, которую носила мадам Круземарк. Тостер выбросил готовый хлебец, в я намазал его маслом.
– Может, она тоже была католичка.
– Ничуть не бывало, – отрезал Стерн. – Скорее, она была язычницей.
Я пожевал хлебец.
– Разве это имеет какое‑то значение? По‑моему, вы расследовали смерть Пупса Суита.
Стерн мертвым взглядом уставился на меня.
– Это верно, Энджел. Так уж получилось, что “модус операнди” в обоих случаях очень схожий.
– Думаете, они связаны между собой?
– А может, стоит спросить об этом у вас? Кофе начал закипать, и я убавил пламя.
– Что толку? С тем же успехом можете спросить у привратника внизу.
– Не умничайте, Энджел. Ниггер‑пианист занимался вуду. Девица Круземарк была предсказательницей и, судя по всему, тоже баловалась черной магией. Оба вырублены в одну и ту же неделю с разницей в один день при очень схожих обстоятельствах – неким неизвестным, или неизвестными.
– Что общего в обстоятельствах их смерти?
– Эта информация касается только полиции.
– Но как я смогу помочь, не зная, чего вы хотите? – Вытащив из шкафчика три кружки, я выстроил их на стойке.
– Вы пытаетесь что‑то утаить от нас, Энджел?
– А почему бы и нет? – Я выключил горелку и разлил по кружкам кофе. – Я не работаю на город.
– Послушай, умник: я связался с твоим важным адвокатишкой в центре. Похоже, ты загнал нас в угол. Ты можешь захлопнуться, и мы вынуждены убрать от тебя лапы. Но если только подвернется случай – ты, например, нарушишь правила парковки – я насяду на тебя, как паровой каток. И в этом городе тебе не видать будет даже лицензии на торговлю земляными орехами.
Я попивал кофе, наслаждаясь его ароматом.
– Я всегда уважаю закон, лейтенант.
– Брехня! Парни вроде тебя пляшут над законом на канате. Но когда‑нибудь, скоро, ты поскользнешься, и я поймаю тебя в объятия.
– Ваш кофе остывает.
– Хрен с ним, с кофе! – прорычал Стерн.

Глава тридцать пятая

Стекло на фотографии в рамке треснуло; застывшая молния прочертила зигзаг между костяшками сжатых в кулаки пальцев Великого Джона Л. и Джейка Килрэйна. Я снова повесил ее на стену и услышал тихий стук во входную дверь.
– Входи, Этель. Открыто.
Эпифани, все еще в тряпичной косынке, заглянула в комнату.
– Они больше не вернутся?
– Скорее всего вернутся. Но сегодня они нас уже не побеспокоят.
Она внесла в прихожую ведро со шваброй и закрыла дверь. Опершись о нее спиной, девушка захихикала. В ее смехе проскальзывали истеричные нотки, и, обняв ее, я ощутил дрожь тела под тонким хлопчатобумажным платьем.
– Ты была бесподобна, – заверил я.
– Погоди, еще увидишь, как чисто я вымыла туалет.
– Куда ты уходила?
– Пряталась на пожарной лестнице, пока не услышала, как они уходят.
– Ты голодна? Есть кофейник с горячим кофе и яйца в холодильнике.
Мы соорудили завтрак – обычно я их пропускаю – и принесли свои тарелки в гостиную. Эпифани обмакнула поджаренный хлебец в желток.
– Они не нашли чего‑нибудь из моих вещей?
– Да они по‑настоящему и не искали. Один из них порылся в моем “дипломате” и нашел кое‑что, взятое мною из квартиры Круземарк, – но не знал, что это такое. Черт, даже я этого не знаю.
– Можно посмотреть?
– Пожалуйста. – Я встал и протянул ей карточку.
– “MISSA NIGER”, – прочитала она. – “Invito te venire ad clandestinum rituni”…
Она держала карточку словно туза пик.
– Это объявление о Черной Мессе.
– Что?
– Черная Месса. Это определенная магическая церемония, поклонение дьяволу. Я не слишком в ней разбираюсь.
– Откуда же ты это знаешь?
– Но здесь так сказано. “MISSA NIGER” – “Черная Месса” на латыни.
– Ты читаешь латынь? Эпифани довольно улыбнулась.
– Что еще можно было выучить за десять лет приходской школы?
– Приходской школы?
– Конечно. Я ходила в “Священное Сердце”. Моя мама не доверяла государственной системе обучения. Она верила в дисциплину. “Эти монахини наверняка вобьют здравый смысл в ваши тупые головы”, – говорила она.
– Принцесса вуду в “Священном Сердце”, – засмеялся я. – Посмотреть бы на фотографии из твоего школьного альбома…
– Когда‑нибудь я их тебе покажу. В классе я была президентом.
– Верю‑верю. А ты можешь перевести весь текст?
– Запросто, – улыбнулась Эпифани. – Он гласит: “Вы приглашаетесь на тайную церемонию во славу Господина Сатаны и Его власти”. Вот и все. И еще дата, двадцать второе марта, и время, девять часов. Адрес: подземкой линии Ист‑Сайд – Интерборо до остановки “Восемнадцатая улица”.
– А что с заголовком? Эта перевернутая звезда с козлиной головой? Не знаешь, что она означает?
– Звезды – важный символ в любой религии, – из тех, что мне известны. Например, Звезда Вифлеема, Звезда Давида. На талисмане Аговэ Ройо тоже есть звезды.
– Аговэ Ройо?
– Обеа .
– Это приглашение связано с вуду?
– Нет‑нет. Это поклонение дьяволу. – Эпифани явно страдала от моего невежества. – Козел – это знак дьявола. Перевернутая звезда означает несчастье. Вероятно, это также и сатанинский символ.
Я схватил ее и заключил в объятия.
– Ты достойна своего веса в золоте, малышка. А в Обеа  есть дьявол?
– Множество дьяволов.
Она улыбнулась мне, и я похлопал ее по попке. Чудесная попка.
– Пора подтянуть меня по черной магии. Сейчас мы оденемся и пойдем в библиотеку. Ты можешь помочь мне по хозяйству.
Утро было прекрасное и достаточно теплое, чтобы выйти без пальто. Яркое солнце поблескивало в кусочках слюды, вкрапленных в асфальт. Вообще‑то весна вступала в свои права только через день, но такой хорошей погоды мы могли не увидеть до мая. Эпифани в своей клетчатой шерстяной юбке и свитере очень походила на школьницу. Мы ехали по Пятой авеню, когда я спросил у нее, сколько ей лет.
– Шестого января исполнилось семнадцать.
– Господи, да тебе еще нельзя покупать спиртное.
– Неправда. Когда я наряжусь как следует, меня обслуживают без проблем. В “Плазе” у меня ни разу не спрашивали удостоверение личности.
Я поверил ей. В своем лиловом костюме она выглядела пятью годами старше.
– А ты не слишком молода, чтобы управлять магазином? В изумленной улыбке Эпифани проскользнуло презрение.
– Я занимаюсь бухгалтерским учетом с тех пор, как заболела мама, – объяснила она. – Я стою за прилавком только по вечерам. Днем у меня работают двое продавщиц.
– А чем ты занимаешься днем?
– В основном, учусь. Хожу на занятия. Я – на первом курсе в Городском колледже.
– Хорошо. Значит, ты привычна к работе в библиотеке, и я поручаю поиски материала тебе.
Я ожидал в главном читальном зале, пока Эпифани просматривала каталоги. Учащиеся всех возрастов молчаливо сидели за длинными деревянными столами с расставленными на них лампами; своими инвентарными номерами лампы напоминали заключенных на поверке. Потолки в зале были высокими, как на вокзале, а огромные люстры казались перевернутыми свадебными тортами. Благоговейную тишину изредка нарушало чье‑нибудь приглушенное покашливание.
Я отыскал свободное место за дальним концом стола. Номер абажура соответствовал номеру овальной латунной таблички, прикрепленной к моему столу: 666. Мне вспомнился сопливый метрдотель в “Трех Шестерках”, и я сменил место: “724” внушало мне большее доверие…
– Посмотри, что я нашла. – Эпифани со стуком опустила передо мной стопку пыльных книг. Ряд голов за столом развернулся в нашу сторону. – Кое‑что из этого – чепуха, но зато есть “Гримуар Папы Гонория”, изданный частным лицом в Париже в 1754 году.
– Я не читаю по‑французски.
– Это латынь. Я переведу. Это новое издание, и здесь много иллюстраций.
Я потянулся к огромному, размером с кофейный столик, тому и открыл наугад: всю страницу занимал средневековый рисунок – рогатое чудовище с чешуей ящера и когтями вместо ног. Из его ушей и разверстой пасти, усаженной рядами устрашающих клыков, исходило пламя. Под рисунком было написано: “САТАНА, КНЯЗЬ АДА”.
Я перелистал еще несколько страниц. Елизаветинская гравюра на дереве изображала женщину в платье с фижмами, стоявшую на коленях перед нагим дьяволом, сложенным как пловец‑спасатель. У него были крылья, козлиная голова и когти, как у Неряхи Питера. Женщина обнимала его ноги, а нос ее покоился у него под вздетым хвостом. Она улыбалась.
– Гнусный Поцелуй, – заметила Эпифани, заглядывая мне через плечо. – Таким образом колдунья традиционно присягала в верности дьяволу.
– Похоже, в те времена недоставало контор с адвокатской братией…
Я перевернул еще несколько страниц, усеянных разными демонами и их подручными. В разделе, посвященном талисманам, было множество пятиконечных перевернутых звезд. Заметив среди них звезду с рисунком 666 в центре, я показал ее Эпифани.
– Мой наименее любимый номер.
– Это из Апокалипсиса.
– Что?
– Библия: “Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть”.
– Это факт?
Девушка, нахмурясь, глянула на меня поверх очков для чтения.
– Неужели ты совсем ничего не знаешь?
– Почти ничего, но я быстро наверстываю. А вот женщина, которую зовут так же, как ресторан, где я вчера обедал. – Я показал Эпифани гравюру с пухлой матроной в крестьянском плаще с капюшоном.
– Вуазен – по‑французски “соседка”, – заметила она.
– Вижу, монашки действительно вколотили тебе в голову кое‑какие знания. Ну‑ка, прочитай надпись.
Взяв книгу, девушка шепотом прочитала маленькие буквы под гравюрой: “Катрин Дезай, по прозвищу Ла Вуазен, гадалка и колдунья из высшего общества. Устраивала Черные Мессы для маркизы де Монтеспан, любовницы короля Людовика XIV, и для прочих дворян. Была арестована, подвергнута пыткам и, после осуждения, казнена в 1680 году”.
– Эта книга – то, что нам нужно.
– Она, конечно, интересна, но ты посмотри, что здесь:
“Маллеус Малефикарум”, “Открытие Колдовства” Реджинальда Скотта, “Магия” Алистера Кроули, и еще “Тайны Альбертуса Магнуса”, и…
– Хватит, отлично. Теперь отправляйся домой и устройся на кушетке с книгой. Отметь места, которые на твой взгляд. стоит прочесть мне, – особенно все, что относится к Черной Мессе.
Эпифани принялась складывать книги в стопку.
– А ты не поедешь со мной?
– У меня есть кой‑какая работа. Все будет в порядке, вот ключ от квартиры. – Вынув бумажник, я вложил ей в руку двадцатидолларовую бумажку. – Это на такси и еще на что‑нибудь, что тебе понадобится.
– У меня есть собственные деньги.
– Придержи их. Возможно, мне понадобится занять у тебя.
– Я не хочу оставаться одна.
– Закрой дверь на цепочку. Все будет чудесно. Я усадил Эпифани в такси перед входом в библиотеку и уложил на сиденье рядом с ней книги. Она казалась испуганной маленькой девочкой. Наш жгучий “французский” поцелуй заслужил презрительные взгляды двух проходивших мимо бизнесменов и бурные аплодисменты со свистом от маленького сорванца – чистильщика обуви, пристроившегося неподалеку.

Глава тридцать шестая

Оставив “шеви” в гараже, я пошел назад к Бродвею, держась на солнечной стороне Сорок четвертой улицы. Я не торопился и шел, наслаждаясь погодой, как вдруг заметил выходившего из главного подъезда гостиницы “Астор” Луи Сифра. На нем был рыжевато‑коричневый берет, твидовое норфолькское пальто, бриджи из тонкой шерсти и блестящие сапоги для верховой езды. В руке, затянутой в перчатку, он нес потрепанную кожаную сумку.
Я заметил, как он жестом отказался от предложения швейцара подозвать такси и быстрым шагом тронулся к центру мимо Парамаунт‑Билдинг. Я хотел было догнать его, но подумал, что он так или иначе направляется в контору “Кроссроудс”, и решил сэкономить силы. Я не считал это слежкой, потому что был совсем неподалеку от него. Но когда он, не сбавляя шага, миновал подъезд моего дома, я инстинктивно приотстал и задержался у витрины магазина, изображая живейшее любопытство. Он пересек Сорок вторую улицу и повернул на запад. Я следил за ним от угла, затем зашагал следом по другой стороне улицы.
Сифр выделялся в толпе. Это несложно, когда находишься среди сутенеров, мошенников и наркоманов, толпившихся на Сорок второй улице, особенно если ты одет как на скачки в Гарден. Я предположил, что он направляется в Порт‑Оторити, но он удивил меня, нырнув посреди квартала в здание, где располагался Музей Хьюберта и Блошиный цирк.
Я пересек четыре линии двухстороннего движения, петляя как обезумевший заяц, чтобы спустя несколько мгновений застыть перед вывеской у входа. Окаймленные блестящей краской буквы вещали: “УДИВИТЕЛЬНЫЙ ДОКТОР САЙФЕР”. Фотографии восемь на десять дюймов показывали моего клиента в цилиндре и во фраке, похожим на Волшебника Мандрейка. Под ними было помечено: “Вход только по билетам”.
Первый этаж Музея Хьюберта представлял собой галерею залов; сцена находилась в подвале. Я вошел, купил билет и нашел себе место в затемненном зале – у фанерного барьера по грудь высотой, не позволявшего зрителям “участвовать” в представлении. На маленькой яркоосвещенной сцене вращала животом грудастая танцовщица. Кроме себя я насчитал в зале еще пять темных фигур.
Какого черта нужно в подобном дешевом заведении элегантному Луи Сифру? Блошиный цирк и прочие фокусы вряд ли могут обеспечить человека роскошными машинами и адвокатами с Уолл‑Стрит. Может, он удовлетворяет свое тщеславие, выступая на публике? Или же это ловушка, предназначенная мне?
Когда заигранная пластинка смолкла, кто‑то за сценой поднял иглу и поставил ее снова. Танцовщица казалась утомленной. Она уставилась в потолок, думая о чем‑то своем. На третий раз, не успела пластинка отыграть и восемь тактов, как проигрыватель выключили, и женщина опрометью бросилась за кулисы. Никто не аплодировал.
Мы вшестером глазели на пустую сцену, пока там не появился старый чудак в красном жилете и нарукавниках.
– Дамы и господа, – просипел он. – С великим страхом и трепетом представляю вам удивительного, таинственного и незабываемого доктора Сайфера. Поприветствуем его как подобает! – Старик похлопал в ладоши и, никем не поддержанный, зашаркал прочь.
Тусклый свет сменился кромешной тьмой. За сценой послышался приглушенный шепот и постукивания, как бывает на самодеятельных представлениях, а затем последовала ослепительно‑яркая вспышка. Свет тут же зажегся, но мне понадобилась минута‑другая, чтобы восстановить зрение. Расплывчатый, сине‑зеленый ореол колыхался над фигурой на сцене, скрывая ее черты.
– Кто из вас знает, что ждет нас в конце пути? Кто может сказать, наступит ли “завтра”?..
Луи Сифр стоял посреди сцены, окруженный призрачными щупальцами дыма и запахом жженой магнезии. На нем был черный сюртук времен Эдуарда с длинными “ласточкиными” фалдами и жилет на двух пуговицах. На краю стола перед ним стоял черный сундучок на петлях, размером с хлебницу.
– Будущее – неписанный текст, и тот, кто посмеет прочесть его пустые страницы, сделает это на свою беду.
Сифр стянул белые перчатки и профессиональным щелчком пальцев заставил их исчезнуть. Он поднял со стола резную эбонитовую “волшебную” палочку и взмахнул ею в сторону кулис. Оттуда робко появилась танцовщица: ее крупное тело укутывал длинный, до пола, бархатный плащ.
– Время рисует портрет, который никто не может игнорировать. – Сифр очертил палочкой небольшой круг над головой женщины. Как по сигналу, она начала кружиться. – Кто из вас посмеет взглянуть на его завершенную работу? Это не то что смотреться в зеркало день за днем, – ведь вы не замечаете перемен, происходящих с вами.
Женщина повернулась спиной к зрителям. Ее черные разметавшиеся волосы блеснули в свете рампы. Сифр пронзил зрительный зал своей палочкой, как шпагой.
– Те, кто увидят будущее, да убоятся меня!
Танцовщица встала лицом к залу: беззубая тощая старуха. Один глаз был слеп и отражал свет, будто блестящий керамический шарик. Я не заметил, как она натянула маску, и эффект ее превращения был поразительным. Сидевший рядом в темноте пьяница, трезвея, охнул.
– Плоть смертна, друзья мои, – проповедовал доктор Сайфер, – а страсть умирает, как догорающая свеча на зимнем ветру. Господа, я предлагаю вам взглянуть на прелести, еще недавно волновавшие вашу кровь.
Он взмахнул палочкой, и танцовщица распахнула складки тяжелого плаща. На ней все еще красовался украшенный кистями наряд, но за нашитыми блестками висели пустые, сморщенные груди. Когда‑то внушительный живот вяло провис меж угловатых – как у скелета – бедер. Это была совершенно другая женщина. Сымитировать эти распухшие от артрита колени и исхудалые ляжки было невозможно.
– К каким же выводам мы приходим? – Доктор Сайфер улыбнулся – как практикующий врач, вызванный на дом. – Спасибо, дорогая: весьма поучительно. – Движением палочки он отпустил древнюю старуху, и та, хромая, удалилась со сцены. В зале прошелестели аплодисменты.
Доктор Сайфер поднял руку.
– Благодарю, друзья мои. – Он с изяществом кивнул. – В конце каждой тропы лежит могила. Бессмертна только наша душа. Как следует охраняйте это сокровище. Ваша гниющая оболочка лишь временный сосуд на бесконечном пути.
– Позвольте рассказать вам одну историю. Как‑то раз, когда я был молодым, и решил попутешествовать, в Танжере, в аортовом кабаке, мне повстречался старый моряк. Мы разговорились. Мой собеседник был немец, родом из Силезии, но последние годы ему светило марокканское солнце. Зимы он проводил в Марракеше, а летом пьянствовал в тех портах, которые приходились ему по душе. Я поздравил его с такой замечательной жизнью.
“Я кочую эдак уже лет сорок пять”, – отвечал немец.
“Вам очень повезло, – заметил я, – что не пришлось выносить удары судьбы”.
“Повезло? – рассмеялся старый моряк. – Ну так считай, что повезло тебе. В этом году я должен передать свою удачу другому”.
Я попросил его объясниться, и он поведал мне то, чем я сейчас делюсь с вами. Когда он был молодым и тоже решил повидать мир, он встретил в своем первом плавании старого моряка с Самоа, и тот дал ему бутылку, содержавшую душу испанского квартирмейстера, когда‑то плававшего с армадой короля Филиппа. Любая болезнь или несчастье, которые могли постигнуть владельца бутылки, доставались несчастному узнику. Старик не знал, как попала в бутыль душа испанца, но знал, что по достижении семидесяти лет он должен будет передать ее первому встречному юноше, который согласится ее принять, иначе ему придется взвалить на себя все страдания, поменявшись местами с несчастным конкистадором… Тут старый немец глянул на меня с печалью. До семьдесят первого дня рождения ему оставался лишь месяц.
“Время постижения жизни подошло к концу”, – сказал он и отдал мне бутылку янтарного цвета, из‑под рома, ручной лепки. Ей было много сотен лет, и заткнута она была золотой пробкой.
Доктор Сайфер протянул руку к черному сундучку на столе и извлек бутылку. Он поставил ее на сундучок. Описание было точным, но в нем не упоминалась мечущаяся внутри сосуда тень.
– Да, я прожил долгую и счастливую жизнь, но послушайте… – Мы вшестером вытянули шеи, прислушиваясь. – Слушайте, – голос Сифра перешел в едва различимый шепот. В наступившей тишине тонким жалобным колокольчиком забились причитания – словно цепочку из скрепок протащили по краю хрустального кубка. Я навострил уши, пытаясь различить гулкие звуки, исходившие, казалось, из янтарной бутылки.
– Ай‑юда‑мэ и… ай‑юда‑мэ и… – Снова и снова все та же призрачная мелодичная фраза.
Я пристально смотрел на губы Сифра. Огни рампы высвечивали его улыбку. Он даже не скрывал чувственного наслаждения происходящим.
– Таинство судьбы, – продолжал он. – Почему я должен вести жизнь, свободную от страданий, в то время как другая душа обречена на вечные муки в бутылке из‑под рома? – Сифр извлек из кармана черный бархатный мешок и сунул в него бутылку. Крепко стянув тесемки, он поместил его на крышку сундучка, и вновь сверкнула в огнях рампа его улыбка. Не говоря ни слова, он грациозно повернулся и резко ударил мешок эбонитовой палочкой. Звука разбивающегося стекла не последовало. Пустой мешок был подброшен в воздух и ловко пойман. Луи Сифр скомкал его в шарик и сунул в карман, коротким поклоном поблагодарив за аплодисменты.
– Я хочу показать вам еще кое‑что, – добавил он. – Но прежде чем это сделать, хочу подчеркнуть, что я не дрессировщик животных, а всего лишь коллекционер экзотики.
Он постучал по черному сундучку палочкой.
– Содержимое этой коробки я купил в Цюрихе у одного египетского торговца из Александрии. Следуя его заверениям, то, что вы увидите сейчас, было душами людей, заколдованных когда‑то при дворе Папы Льва X. Прекрасная забава для воображения, в духе Медичи. Не правда ли, это звучит совершенно немыслимо?
Доктор Сайфер расстегнул металлические застежки, и открытый сундучок развернулся в триптих. Перед нами появился миниатюрный театр с декорациями и тщательно выписанным фоном в стиле Итальянского Ренессанса. Сцена заполнилась белыми мышами в костюмах из шелка и парчи – персонажами “комедиа дель арте”. Там были Пульчинелле и Колумбина, Скарамуш и Арлекин. Все грациозно расхаживали на задних лапках. Изящную акробатику сопровождало позвякивание музыкальной шкатулки.
– Египтянин клялся, что они никогда не умрут, – сказал Сифр. – Возможно, это слишком экстравагантное предположение, но могу сказать, что за шесть лет я не потерял ни одной.
Крошечные артисты ходили по канатам и прыгали на ярких цветных шарах, потрясали шпагами‑спичками и зонтиками, кувыркались и шлепались на пол с размеренностью часового механизма.
– Предполагается, что заколдованные подданные не нуждаются в питании. – Наклонившись на “потолком” сцены, доктор Сайфер с искренним восторгом наблюдал за представлением. – Но я ежедневно снабжаю их пищей и водой. Должен заметить, у них невероятный аппетит.
– Игрушки, – пробормотал в темноте мой сосед. – Должно быть, это игрушки.
Словно расслышав эти слова, Сифр протянул руку, и Арлекин, взбежав по его рукаву, уселся на плече, обнюхивая воздух. Чары нарушились. Это был всего лишь грызун в крошечном, усеянном ромбиками костюме. Сифр ущипнул розовый хвост и опустил дрыгающего лапками Арлекина на сцену, где тот немедленно принялся вышагивать на передних лапках, что было совсем уж невероятным.
– Как видите, я не нуждаюсь в телевизоре. – Сифр сложил боковые стенки миниатюрной сцены и щелкнул застежками. Наверху была ручка, и он поднял свой “театр” как чемодан. – Они всегда устраивают представление, стоит лишь раскрыть сундучок. Даже в шоу‑бизнесе есть свое Чистилище.
Сунув палочку под мышку, Сифр уронил что‑то на стол. Последовала белая вспышка, на миг ослепившая меня. Я заморгал и принялся тереть глаза. Сцена была пуста. В свете рампы одиноко стоял голый деревянный стол.
Из невидимого динамика послышался бестелесный голос Сифра:
– Зеро, точка соприкосновения позитивного и негативного, – это врата, через которые неизбежно проходит каждый.
Из‑за кулис прошаркал старик в нарукавниках и унес стол, провожаемый потрескиванием пластинки с записью “Ночного поезда”. Вновь появилась розовая и пухлая арабская танцовщица и принялась за свои телодвижения, столь же механические, как и имитирующая паровоз музыка. Я наощупь пробрался к выходу и поднялся по исхоженным ступеням. Ужас, испытанный мною во французском ресторане, вернулся. Мой клиент забавлялся, проделывая трюки с моей головой, словно игрок в “три листика”, облапошивающий простаков‑зевак.

Глава тридцать седьмая

Снаружи молодой толстяк в розовой рубахе, штанах цвета хаки и грязно‑белых перчатках вынимал блестящие фотоснимки из застекленной витрины для объявлений. На него уставился нервный парень в армейской куртке и теннисных туфлях.
– Отличное шоу, – заметил я толстяку. – Этот доктор Сайфер – просто чудо.
– Слишком жуткое, – отозвался он.
– Это последнее представление?
– По‑моему, да.
– Я хотел бы поздравить его. Где я могу найти его?
– Вы уже упустили его. – Он снял плакат с моим клиентом с доски и всунул его в картонный конверт. – Он не любит ошиваться здесь после представления.
– Упустил? Но это невозможно.
– В конце акта он пользуется магнитофонной записью. Она дает неплохой выигрыш во времени. Да и костюма он не снимает.
– Он нес кожаную сумку?
– Ну да, и черный сундук тоже.
– Где он живет?
– Откуда мне знать? – Толстяк замигал. – Вы легавый, или как?
– Я? Ничего подобного. Просто хотел сказать ему, что он приобрел нового поклонника.
– Скажите его агенту. – Он подал мне фото восемь на десять. Улыбка Луи Сифра сияла ярче блестящей поверхности карточки. Я перевернул снимок и прочел отштампованную надпись на обороте:
АГЕНТСТВО УОРРЕНА ВАГНЕРА Вайоминг, 9–3500.
Дерганый наркоман занялся игральным автоматом в вестибюле. Я вернул толстяку карточку, поблагодарил и растворился в толпе.
Поймав такси, я вскоре очутился неподалеку от Бродвея, перед театром “Риволи” напротив Брилл‑Билдинг. Старика‑лифтера в армейской шинели не месте не оказалось, и я поднялся на лифте на восьмой этаж. Сегодня у секретарши с обесцвеченными перекисью волосами были серебряные ногти. Она не помнила меня, пришлось достать визитку.
– Мистер Вагнер у себя?
– Как раз сейчас он занят.
– Спасибо. – Я обошел ее стол и распахнул дверь с надписью “Театральный агент”.
– Эй! – Она оказалась за моей спиной и пустила в ход когти , превратившись в гарпию. – Вы не смеете…
Я захлопнул дверь перед ее лицом.
– …Три процента с общего дохода – это оскорбление, – пропел лилипут в красном свитере с глухим воротом. Он сидел на потертом диванчике, задрав крошечные, как у куклы, ножки.
Уоррен Вагнер‑младший зло уставился на меня через стол с ожогами от сигарет.
– Какого черта вы врываетесь сюда без спроса?
– Мне нужно, чтобы вы ответили на два вопроса, и у меня нет времени ждать.
– Вы знаете этого человека? – спросил лилипут хриплым фальцетом.
И тут я вспомнил его: он участвовал в концертах, которые я часто посещал в детстве, он играл во всех комедиях “Чертовой кухни”; его древние сморщенные черты не изменились с того времени, но жесткий черный ежик волос стал теперь белым, как порошок для стирки.
– Не видел никогда в жизни, – огрызнулся Уоррен‑младший. – Вали отсюда, парень, покуда я не вызвал полицию.
– Вы видели меня в понедельник, – напомнил я, стараясь говорить ровно. – Я представлялся поверенным. – Я вынул бумажник и позволил ему взглянуть на свое удостоверение.
– Ха, значит вы сыщик. Большая шишка. Но это не дает вам права вмешиваться в частную беседу.
– Почему бы не сэкономить адреналин и не рассказать о том, что мне нужно? Полминуты – и я исчезну.
– Я ничего не знаю о Джонни Фаворите. Тогда я был мальчишкой.
– Забудьте о Фаворите. Расскажите о вашем клиенте, называющем себя Луи Сайфер.
– А в чем дело? Я узнал его только на прошлой неделе.
– Каково его настоящее имя?
– Луи Сифр. Попросите мою секретаршу произнести вам его по буквам.
– Где он живет?
– Джанис вам скажет… Джанис!
Пальцы с серебряными ногтями отворили дверь, и секретарша застенчиво заглянула в комнату.
– Слушаю, мистер Вагнер? – пискнула она.
– Пожалуйста, дайте мистеру Энджелу всю требуемую информацию.
– Да, сэр.
– Большое спасибо, – сказал я.
– В следующий раз стучите.
Джанис Серебряные Ноготки не удостоила меня своей рекламной улыбкой, но разыскала адрес Луи Сифра во входящих бумагах. Она даже выписала его для меня.
– Вам самому место в зоопарке, – заметила она, подавая мне листок. Видимо, она приберегала это для меня всю неделю.
Дом 123 по Западной Сорок шестой улице находился между Бродвеем и Шестой авеню. Это была гостиница с изящными фронтонами, мансардами и шпилями, венчающими простое кирпичное здание. Я вошел и подал дежурному администратору свою визитку, завернутую в червонец.
– Мне нужен номер комнаты постояльца по имени Луи Сифр, – сказал я, и повторил имя по буквам. – И не стоит говорить об этом местному детективу.
– Я помню его. У него белая борода и черные волосы.
– Попали в точку.
– Он выписался неделю назад.
– А новый адрес?
– Не оставил.
– Как насчет его комнаты, вы уже сдали ее?
– От нее мало толку. Она ухе вычищена сверху донизу. Я вышел на солнечный свет и направился к Бродвею. Был прекрасный день для прогулки. Под шатром Армии Спасения играло трио из тубы, аккордеона и тамбурина: музыканты чествовали уличного разносчика горячих каштанов. Объявление на шатре приглашало на представление, посвященное Пасхальному Воскресенью. Я наслаждался запахами и звуками, пытаясь мысленно перенестись в реальный мир недельной давности, когда в нем еще не было такой штуки, как магия.
На этот раз, обращаясь к дежурному администратору в “Асторе” я применил другой подход.
– Извините, не можете ли вы помочь мне? Двадцать минут назад я должен был встретиться в кафе с дядей. Я бы позвонил ему, но не знаю номера.
– Как звать вашего дядю, сэр?
– Сифр. Луи Сифр.
– Мне очень жаль, но мистер Сифр выписался этим утром.
– Как? Он снова уезжает во Францию?
– Он не оставил нового адреса.
Надо было бросить все это дело и взять Эпифани в экскурсионную поездку вокруг острова. Вместо этого я позвонил в контору Германа Уайнсэпа и потребовал объяснить, что происходит.
– Какого черта делает Луи Сифр в Блошином цирке Хьюберта?
– А вам какое дело? Вас наняли не для слежки за господином Сифром. Предлагаю вам вернуться к работе, за которую вам платят.
– Вы знали, что он фокусник?
– Нет.
– Но разве это не интересует вас, Уайнсэп?
– Я знаю господина Сифра уже много лет и высоко ценю его утонченную натуру. Он человек с широким кругом интересов. Меня ничуть не удивило бы, знай я, что в него входит и престидижитация.
– В дешевом блошином цирке?
– Возможно, в качестве хобби и для релаксации.
– Это бессмыслица.
– Мистер Энджел, за пятьдесят долларов в день мой клиент – а пока что и ваш тоже – так вот, за эту сумму он всегда сможет найти себе нового работника.
Я сказал Уайнсэпу, что намек его понял, и повесил трубку. Пополнив запас своих “десятицентовиков” в табачной лавке, я сделал еще три звонка. Первый – в справочную службу своей конторы – выявил послание от некоей леди из Вэлли‑Стрим, у которой пропало жемчужное ожерелье. Подозрение пало на одного из членов ее Бридж‑клуба. Я не стал записывать номер.
Затем я позвонил в “Круземарк Маритайм, Инк.” и узнал, что президент – он же председатель правления – находится в трауре и не занимается делами. Тогда я позвонил ему домой и назвал слуге свое имя. Долго ждать мне не пришлось.
– Что вы знаете об этом, Энджел? – рявкнул старый пират.
– Кое‑что. И готов поделиться с вами информацией. Могу сразу поехать к вам.
– Хорошо. Я позвоню швейцару, чтобы вас впустили.

Глава тридцать восьмая

В доме номер 2 на Саттон‑плейс проживала Мэрилин Монро. Частная подъездная дорожка сворачивала туда с Пятьдесят седьмой улицы, и мое такси высадило меня под аркой из розового известняка. Через дорогу находился ряд предназначенных к сносу четырехэтажных кирпичных домов. На каждом окне были грубо намалеваны белые кресты, наподобие тех, что рисуют дети на кладбище.
В вестибюле ко мне заспешил швейцар, соперничающий золотым шитьем на униформе с адмиралом. Я назвал себя и осведомился о резиденции Круземарка.
– Да, сэр. Пройдите налево, к лифту.
Я вышел из него на пятнадцатом этаже и очутился в строгом, отделанном панелями из каштана, фойе; высокие зеркала в золоченых рамах, казалось, бесконечно расширяли его. Там находилась лишь одна дверь: я дважды позвонил и стал ждать. Дверь открыл темноволосый мужчина с родинкой на верхней губе.
– Пожалуйста, входите, мистер Энджел. Господин Круземарк ждет вас. – На нем был серый костюм с крошечными бордовыми полосками, и он походил скорее на банковского кассира, чем на дворецкого. – Прошу вас, сюда.
Он провел меня через несколько больших, роскошно обставленных комнат с видами на Ист‑Ривер и здание “Саншайн Бискит Компани” в Квинсе. Аккуратно расставленные предметы антиквариата напоминали о выставочных залах музея Метрополитэн. Мне подумалось, что именно в таких помещениях торжественно – гусиными перьями – подписываются соглашения.
Мы подошли к закрытой двери, и мой гид в сером костюме стукнул в нее один раз.
– Мистер Энджел здесь, сэр.
– Проводите его сюда, я хочу увидеть его… – Хриплое ворчание Круземарка поражало властностью даже сквозь толщину двери.
Я оказался в маленьком гимнастическом зале без окон. Стены были зеркальные, и со всех сторон меня окружало множество отражений различных механизмов из нержавеющей стали – для занятий культуризмом. Под одним из сверкающих приспособлений лежал Этан Круземарк в боксерских трусах и тенниске и делал ножные отжимы. Для мужчины его возраста он качал немалый вес.
При звуке закрывающейся двери он сел и оглядел меня.
– Мы хороним Маргарет завтра, – сообщил он. – Бросьте‑ка мне полотенце.
Я повиновался, и он вытер пот с лица и плеч. Круземарк был мощного сложения, бугристые мускулы выпячивались из‑под варикозных вен, – старик был явно не из тех, с кем хотелось бы пошутить.
– Кто убил ее? – ворчливо спросил он. – Джонни Фаворит?
– Когда я найду его, спрошу.
– Оркестровый жиголо. Мне следовало утопить ублюдка при первом же удобном случае. – Он аккуратно причесал длинные серебряные волосы.
– И когда же представился этот случай? Когда вы с дочерью похитили Фаворита из клиники? Он уперся в меня взглядом.
– Вы заблуждаетесь, Энджел.
– Не думаю. Пятнадцать лет назад вы заплатили доктору Альберту Фаулеру двадцать пять тысяч долларов за одного из его пациентов. Вы назвались тогда Эдвардом Келли. От Фаулера требовалось, чтобы он делал вид, будто Фаворит по‑прежнему содержится в какой‑то Богом забытой палате, в невменяемом состоянии. Фаулер неплохо поработал для вас, но на прошлой неделе тайна открылась.
– Кто платит вам за то, что вы в это лезете? Вытащив сигарету, я покатал ее в пальцах.
– Вы же знаете, что я этого не скажу.
– Я мог бы уломать вас с помощью денег.
– Не сомневаюсь, – согласился я, – но дело не пройдет. Можно, я закурю?
– Валяйте.
Я закурил, выдохнул дым и сказал:
– Вот что. Вам нужен человек, который убил вашу дочь. Мне нужен Джонни Фаворит. Возможно, нас интересует один и тот же парень. Мы не узнаем это, пока не найдем его.
Толстые пальцы Круземарка сложились в кулак. Кулак был большой. Он резко ударил им в ладонь другой руки, и эхо шлепка напомнило треск сломавшейся доски.
– Ладно, – сказал он. – Я был Эдвардом Келли. Это я заплатил Фаулеру двадцать пять косых.
– Почему вы выбрали имя Келли?
– А по‑вашему следовало назваться собственным именем? Идея насчет “Келли” принадлежала Мэг, и не спрашивайте меня почему.
– Куда вы дели Фаворита?
– Привезли на Таймс‑сквер. Был канун нового, Сорок третьего, года. Мы высадили его прямо в толпе, и он ушел – навсегда. Так нам казалось.
– Давайте порассуждаем, – предложил я. – Вы думаете, я поверю в то, что заплатив за Фаворита двадцать пять косых, вы “потеряли” его в толпе?
– Так и было. Я сделал это для своей дочери. Я всегда давал ей то, чего ей хотелось.
– И ей захотелось, чтобы Фаворит исчез? Круземарк натянул махровый халат.
– Перед его отъездом за океан они там, по‑моему, выкинули какую‑то штуку, – ну, из тех, которыми они баловались в то время.
– Вы имеет в виду черную магию?
– Черную или белую – какая разница? Мэг всегда была со странностями. Она играла с картами Таро раньше, чем научилась читать.
– И с чего началось это увлечение?
– Не знаю. Суеверная гувернантка, один наш повар из Европы… Никогда не знаешь, что таится в людях, когда нанимаешь их.
– Вы знали, что ваша дочь какое‑то время содержала гадательную палатку на Кони‑Алленд?
– Да, я и здесь помог ей. Она была для меня всем, и я баловал ее.
– Я нашел у нее в квартире мумифицированную человеческую руку. Знаете об этом?
– “Рука славы”. Это талисман, якобы открывающий любой замок. Правая рука убийцы, приговоренного к повешению. Ее надо отрезать, пока его шея еще находится в петле. У Мэг есть этот сувенир. Рука принадлежала некоему уэльскому разбойнику по имени Капитан Силверхилз, осужденному в тысяча семьсот восемьдесят шестом году. Она купила ее в парижской антикварной лавке несколько лет назад.
– Значит, обычный сувенир из заокеанской поездки, – то же, что и череп в чемодане Фаворита. Да, похоже, у них были одинаковые наклонности.
– Ага. Фаворит отдал этот череп Мэг, в последний вечер перед отплытием. Все дарят своим девушкам роскошные кольца или фирменные свитера. Он выбрал череп.
– Мне казалось, что к тому моменту Фаворит уже порвал отношения с вашей дочерью.
– Официально – да. Хотя, быть может, это было лишь игрой.
– А почему вы так думаете? – Я стряхнул дюймовую палочку пепла на пол.
– Потому что в их отношениях ничего не изменилось. Круземарк нажал кнопку возле двери.
– Хотите выпить?
– Немного виски не помешает.
– Шотландское?
– Бурбон, если есть. Со льдом. Ваша дочь когда‑нибудь упоминала женщину по имени Эванджелина Праудфут?
– Праудфут? Не припомню, может быть.
– А как насчет вуду? Она говорила с вами о вуду? Послышался осторожный стук в дверь, и она распахнулась.
– Вы меня звали, сэр? – осведомился человек в сером.
– Мистер Энджел выпьет бокал бурбона со льдом. Для меня – немного бренди. И еще, Бенсон…
– Да, сэр?
– Принесите Энджелу пепельницу. Бенсон кивнул и закрыл за собой дверь.
– Он что, дворецкий? – спросил я.
– Бенсон – мой личный секретарь. То есть – дворецкий с мозгами. – Круземарк оседлал смонтированный на полу велосипед и начал крутить педали, размеренно набирая воображаемые мили. – Вы что‑то сказали о вуду?
– Джонни Фаворит был связан с гарлемской сектой вуду в те времена, когда баловался черепами. Интересно, упоминала об этом ваша дочь?
– Насчет вуду – никогда.
– Доктор Фаулер сказал мне, что когда вы забрали Фаворита из клиники, он страдал от амнезии. Он узнал вашу дочь?
– Нет, не узнал. Он вел себя как лунатик. Почти ничего не говорил. Просто сидел, уставясь в окно машины.
– То есть, он отнесся к вам как к чужакам? Круземарк во всю мочь крутил педалями.
– Мэг этого и хотела. Она настаивала, чтобы мы не звали его по имени, да и вообще – помалкивали о наших прежних отношениях.
– Вам это не показалось странным?
Я услышал звяканье хрусталя за дверью за секунду до того, как Бенсон постучал. Дворецкий “с мозгами” вкатил в комнату портативный бар. Он налил мне, наполнил крошечную рюмку в форме тюльпана для хозяина и осведомился о дальнейших пожеланиях.
– Чудесно, – заметил Круземарк, поднося к носу хрустальный тюльпанчик. – Большое спасибо, Бенсон.
Дворецкий ушел. Заметив возле ведерка со льдом пепельницу, я загасил сигарету.
– Я слышал однажды, как вы предложили дочери подсунуть мне кой‑какое пойло. Вы еще говорили тогда, будто научились на Востоке искусству убеждать.
Круземарк оделил меня странным взглядом.
– Чистая работа, – бросил он.
– Убедите меня. – Я подал ему свой бурбон. – Выпейте это сами.
Он сделал несколько внушительных глотков и вернул мне бокал.
– Слишком поздно для игр. Мне нужна ваша помощь, Энджел.
– Ну так играйте со мной в открытую. Ваша дочь хоть раз виделась с Фаворитом после того, как вы его высадили?
– Ни разу.
– Вы уверены?
– Ну конечно, уверен. У вас есть повод для сомнений?
– Это моя работа – подвергать сомнению то, что говорят мне люди. Откуда вам известно, что она ни разу его не видела?
– У нас с ней не было секретов. Она не стала бы скрывать от меня подобные вещи.
– Похоже, вы разбираетесь в женщинах похуже, чем в корабельном бизнесе, – заметил я.
– Я знаю собственную дочь. Если она разок и видела его, так это в тот день, когда он убил ее. Я пригубил виски.
– Сработано – не подкопаешься, – похвалил я. – Парень с абсолютной потерей памяти, не знающий даже собственного имени, пятнадцать лет назад уходит в нью‑йоркскую толпу, исчезает бесследно – и вдруг появляется ниоткуда и начинает убивать людей.
– Кого еще он убил? Фаулера? Я улыбнулся.
– Доктор Фаулер покончил самоубийством.
– Это нетрудно было подстроить, – фыркнул он.
– Неужели? А как бы вы подстроили это, господин Круземарк?
Старик уперся в меня тяжелым пиратским взглядом.
– Не дергайте меня за язык, Энджел. Если бы я хотел шлепнуть Фаулера, это было бы сделано уже давно.
– Сомневаюсь. До тех пор, пока он помалкивал о дельце с Фаворитом, он был для вас гораздо полезнее живым.
– Мне следовало разделаться с Фаворитом, а не с Фаулером, – проворчал он. – Кстати, чье убийство вы расследуете?
– Я не расследую чьих‑либо убийств. Я ищу человека с потерей памяти.
– Чертовски надеюсь, что вы его найдете.
– Вы сообщили полиции о Джонни Фаворите? Круземарк потер квадратный подбородок.
– Пришлось попотеть. Мне хотелось направить их в нужную сторону – но не впутывая себя.
– Я уверен, что вы состряпали хорошую версию.
– Это была просто конфетка. Они расспрашивали меня о романтических увлечениях Мэг. Я дал им имена пары ребят, которых она когда‑то упоминала, но сказал, что единственным серьезным романом в ее жизни был Джонни Фаворит. Естественно, после этого они захотели узнать о нем побольше.
– Естественно, – согласился я.
– В общем, я рассказал полиции об их помолвке, о том, каким странным типом он был, и о прочих вещах. О тех, что не попадали в заголовки в те дни, когда о нем трубили газеты.
– Держу пари, они клюнули!
– Они только этого и ждали: вцепились в него так, что не вырвешь.
– Вы подсказали им, где они могут найти Фаворита?
– Нет, я сказал им, что не видел его с войны. Сказал, что в последний раз услышал о нем, когда его ранило. Если они не смогут вычислить, где он находится, им надо искать себе другую работу!
– Они вычислят его до Фаулера, – сказал я. – Вот тут‑то у них и начнутся проблемы.
– Забудьте об их проблемах, подумайте о своих. Куда отправитесь из новогоднего Нью‑Йорка сорок третьего года вы?
– Никуда. – Я прикончил виски и поставил бокал на стойку бара. – Я не могу найти его в прошлом. Если он здесь, в городе, то скоро всплывет, и на сей раз я буду поджидать его.
– Думаете, он охотится за мной? – Круземарк соскользнул со своего приспособления.
– А вы как думаете?
– Я не собираюсь страдать из‑за этого бессонницей.
– Нам с вами не мешает держать друг друга в курсе дел, – заметил я. – Если я понадоблюсь, мой номер в справочнике. – Я не собирался оставлять свою карточку еще одному потенциальному покойнику.
Круземарк хлопнул меня по плечу и блеснул своей “миллионной” улыбкой.
– Вы побили всех сыщиков Нью‑Йорка, Энджел! Он проводил меня до выхода, расточая любезности, как мясник на бойне.

Глава тридцать девятая

Моя ладонь ощущала энергичное рукопожатие Круземарка, даже когда я вышел на улицу.
– Такси, сэр? – предложил швейцар, прикасаясь к обвитой гирляндами шнуров фуражке.
– Нет, спасибо. Я пройдусь пешком.
Мне хотелось поразмышлять, а не болтать с шофером о философии, мэре или баскетболе.
На углу здания, из которого я вышел, стояли двое. Один низенький и плотный, похожий в своей синей синтетической куртке и черных спортивных брюках на школьного тренера по футболу. Его компаньону было слегка за двадцать – короткая стрижка и влажные, молящие глаза Иисуса с почтовой открытки. Зеленый пиджак из акульей кожи на двух пуговицах и с подложными плечами болтался на нем как на вешалке.
– Эй, приятель, погоди‑ка! – позвал тренер, вразвалочку приближаясь ко мне и держа руки в карманах куртки. – Хочу показать тебе кое‑что.
– В другой раз, – бросил я.
– Нет, сейчас. – Тупое рыло автоматического пистолета уставилось на меня через клиновидный разрез наполовину расстегнутой на куртке молнии. Пистолет был 22‑го калибра и предполагал профессионализм парня, – или его желание выглядеть профессионалом.
– Ты делаешь ошибку, – сказал я.
– Никакой ошибки. Ты ведь – Гарри Энджел, верно? – Пистолет исчез, нырнув под куртку.
– К чему спрашивать, если сам знаешь?
– Напротив, через улицу, есть парк. Давай заглянем туда, там нам никто не помешает.
– А как с ним? – кивнул я на паренька в акульем пиджаке, нервно следившего за нами влажными глазами.
– Он идет с нами.
Паренек пристроился сзади; мы пересекли Саттон‑плейс и начали спускаться по ступеням к узкому парку, выходившему на Ист‑Ривер.
– Хитрый трюк, – заметил я. – Взять да отрезать карманы в куртке…
– Четко срабатывает, а?
Аллея шла вдоль реки, и вода находилась футах в десяти под железными перильцами. На другом конце маленького парка седовласый мужчина в джемпере на пуговицах прогуливал на поводке йоркширского терьера. Он приближался к нам, подстраиваясь под семенящий бег пса.
– Подождем, пока этот тип слиняет отсюда, – предложил тренер. – Полюбуйся панорамой.
Паренек с глазами Христа облокотился о перила и уставился на баржу, рассекавшую течение в проливе у Вэллфер‑Айленд. Тренер стоял за мной, балансируя на носках, будто призовой петух. Впереди, йоркширский терьер задрал ногу над мусорной урной. Мы ждали.
Я поднял глаза на ажурные переплеты моста Квинсборо и на застывшее в их изгибах синее безоблачное небо. “Полюбуйся панорамой”. Какой прекрасный денек. Лучшего для смерти и не выпросишь, так что любуйся панорамой и не рыпайся. Спокойно глазей на небо, пока не исчезнет единственный свидетель, и старайся не думать о радужной, с примесью нефти, воде, пока ребята не перебросят тебя через перила с пулей в глазу.
Я покрепче сжал ручку “дипломата”. С тем же успехом мой курносый “смит‑и‑вессон” мог лежать и дома, в ящике стола. Человек с собакой был уже футах в двадцати. Я перенес вес тела на другую ногу и глянул на тренера, ожидая, что он сделает ошибку. И на секунду тот отвлекся, следя за приближением владельца собаки. Этого было достаточно.
С силой размахнувшись кейсом, я ударил его в промежность. Он истошно завопил и сложился вдвое; случайный выстрел грохнул из‑под куртки, пуля срикошетила об асфальт. Шума от него получилось не больше, чем от чиханья.
Йоркширский терьер натянул поводок и визгливо залаял. Я схватил “дипломат” обеими руками и опустил его на голову тренера. Он хрюкнул и рухнул наземь. Я пнул его локоть, и “кольт” с рукояткой, отделанной перламутром, запрыгал по асфальту.
– Зови полицию! – заорал я разинувшему рот джентльмену в джемпере, и в это время глазастый паренек насел на меня с короткой дубинкой в костлявом кулаке. – Эти типы хотят убить меня!
Я прикрылся “дипломатом” как щитом, и дубинка скользнула по дорогой телячьей коже. Я пнул его, – он, приплясывая, отскочил. Длинноствольный “кольт” лежал заманчиво близко, но я не мог рискнуть и наклониться. Паренек тоже заметил его и попытался отрезать мне путь, но недостаточно быстро. Пинком я сбросил пистолет в реку.
Это оставило меня открытым. Он смазал мне по шее своей тяжелой дубинкой – теперь пришел мой черед вопить. Боль вышибла слезы из глаз, я едва не задохнулся. Я как мог прикрывал голову, но паренек овладел положением. Он нанес мне косой удар по плечу, и я почувствовал, как взрывается левое ухо. Падая, я увидел, что человек в джемпере сгреб своего тявкающего пса в охапку и вопя побежал вверх по ступеням.
Я провожал его взглядом сквозь розовый туман боли, стоя на четвереньках. Голова гудела, как охваченный пламенем поезд. Паренек ударил еще раз, и поезд скрылся в тоннеле.
В кромешной тьме мигали лучики света. Грубый асфальт под моей щекой был липким и скользким. Казалось, я спал долго, как Рип ван Винкль, но открыв действующий глаз, увидел, как паренек помогает тренеру подняться на ноги.
У того выдался крутой денек. Обеими ладонями он прикрывал пах. Приятель, поторапливая, тянул его за рукав, но тренер не спешил и, прохромав ко мне, ударил прямо в лицо. “Получай, падаль”, – расслышал я, прежде чем он повторил удар. После этого я уже ничего не слышал.
Я находился под водой, тонул в ней. Впрочем, это была не вода, а кровь. Поток крови нес меня, крутя и переворачивая. Я тонул в крови, задыхался. Жадно раззевая рот, я глотал сладкую кровь.
Наконец кровавый прилив вынес меня на берег. Я услышал ревущий прибой и пополз, чтобы он не увлек меня назад. Мои руки коснулись чего‑то холодного и металлического. Это была кривая ножка парковой скамейки.
Из тумана донеслись голоса:
– Вот он, офицер. Это тот самый. Боже мой! Гляньте, что они с ним сделали.
– Полегче, приятель, – произнес другой голос. – Теперь все в порядке. – Сильные руки подняли меня из кровавой лужи. – Расслабься, парень. Все будет хорошо. Ты меня слышишь?
Попытка ответить родила лишь булькающие звуки. Я цеплялся за скамейку, как за спасательный плотик в бурном море. Крутящийся красный туман рассеялся, и я увидел честное, простое лицо на синем фоне. Двойной ряд золотых пуговиц сиял, отражая солнечный свет. Я сосредоточился на его жетоне, пока его номер не стал почти разборчивым. Пытаясь сказать “спасибо”, я вновь издал булькающий звук.
– Расслабься, приятель, – повторил патрульный с простоватым лицом. – Тебе скоро помогут.
Закрыв глаза, я услышал первый голос:
– Это просто ужасно. Он пытались застрелить его.
– Останьтесь с ним, – попросил патрульный, – я найду служебный телефон и вызову скорую.
Солнце грело мое разбитое лицо. Каждая отдельная рана пульсировала, будто внутри у них находились крошечные сердца. Я протянул руку и ощупал лицо. Все в нем казалось чужим. Лицо незнакомца.
Шум голосов снова вырвал меня из забытья. Патрульный благодарил человека с собакой, называя его “мистером Гротоном”. Он просил его придти в удобное время в участок, чтобы написать заявление. Гротон пообещал придти сегодня днем. Я прохрипел слова благодарности, в патрульный снова принялся успокаивать меня.
Казалось, именно в эту минуту прибыла “скорая помощь”, но я знал, что этому предшествовало очередное забытье.
– Полегче, – говорил один из санитаров. – Возьми его за ноги, Эдди.
Я сказал, что могу идти, но колени подогнулись, едва я попытался встать. Меня уложили на носилки, подняли и понесли. Пожалуй, следить за происходящим не имело смысла. В машине пахло блевотиной. Перекрывая вой сирены, хохотали водитель с напарником.

Глава сороковая

Мир снова обрел четкость в приемном покое больницы Бельвью. Сосредоточенный юный практикант промыл и зашил мой рваный скальп, и пообещал сделать все возможное с тем, что осталось от левого уха. Демерол облегчил эту процедуру. Я улыбнулся медсестре, продемонстрировав сломанные зубы.
Меня как раз везли на рентген, когда появился детектив из полицейского участка. Шагая рядом с креслом‑каталкой, он спросил, знаю ли я людей, которые пытались меня ограбить. Я ни единым словом не разочаровал его в этой версии, и он ушел с описанием тренера и паренька.
После того, как они кончили просвечивать мою голову изнутри, док посоветовал мне немного отдохнуть. Я не возражал, и меня уложили на койку в палате для несчастных случаев, угостив еще одним уколом. После этого я очнулся, когда сестра разбудила меня на ужин.
Справляясь с порцией тертой моркови, я обнаружил, что меня собираются оставить здесь на ночь. Рентген не обнаружил трещин, но не исключалось сотрясение мозга. Я чувствовал себя слишком паршиво для того, чтобы поднимать шум, и после ужина из детского питания сестра проводила меня к платному телефону в коридоре. Я позвонил Эпифани, что не приду домой.
Она было встревожилась, но я как мог успокоил ее, добавив, что ночной сон мне не помешает. Она сделала вид, что поверила.
– Знаешь, что стало с двадцаткой, которую ты мне дал?
– Нет.
– Я купила дров для камина.
Я заверил ее, что спичек у меня предостаточно, и она, рассмеявшись, попрощалась. Я начинал влюбляться в нее. Скверная примета. Очередной укол прервал эти размышления.
Спал я крепко, но призрак Луи Сифра все же раздвинул тяжелый занавес снотворного, чтобы подразнить меня. Проснувшись, я почти ничего уже не помнил, только один образ остался – ацтекский храм, вздымающийся над площадью с людскими толпами, его крутые ступени липкие от крови. Наверху, – Сифр, в сюртуке из Блошиного цирка: он, смеясь, глядит вниз, на украшенную перьями знать, и подбрасывает высоко в воздух истекающее кровью сердце жертвы. Жертвой был я.
На следующее утро, когда я приканчивал порцию сливок, в палате неожиданно появился лейтенант Стерн. На нем был все тот же коричневый шерстяной костюм, но отсутствие галстука на синей фланелевой рубашке говорило о том, что он не на службе. Лицо его, впрочем, выдавало легавого за версту.
– Похоже, кто‑то славно потрудился над вами, – заметил он.
Я продемонстрировал ему мою улыбку.
– Жалеете, что это были не вы?
– Будь это я, вы бы вышли отсюда не раньше, чем через неделю.
– Вы забыли цветы.
– Я приберегаю их на вашу могилу. – Стерн сел на белый стул рядом с кроватью и уставился на меня, как гриф на расплющенного машиной опоссума. – Вчера вечером я пробовал дозвониться вам домой, и ваша справочная служба сообщила, что вы попали в больницу. Поэтому я и решил первым делом навестить вас здесь.
– И что же на сей раз?
– Я подумал – вас может заинтересовать то, что мы нашли в квартире Круземарк, особенно, памятуя о том, что вы отрицаете знакомство с этой леди.
– Я едва дышу, лейтенант.
– Именно это они  и делают в газовой камере, – заметил Стерн. – Задерживают дыхание. Правда, толку в этом никакого.
– А что еще делают в Синг‑Синге?
– Что касается меня, так я зажимаю нос. Потому что они  гадят себе в штаны в ту же секунду, как врубается ток, и запах напоминает венскую колбасу в сортире.
“Для твоего носа и двух рук мало”, – подумал я и спросил:
– Так что же вы нашли в квартире Круземарк?
– Скорее, чего мы не нашли. Я не нашел страницы за шестнадцатое марта в ее настольном календаре. Это единственная недостающая страница. Подобные вещи сразу замечаешь. Я отправил следующую – нижнюю – страницу в лабораторию, и они проверили ее на возможные отпечатки. Отгадайте, что они нашли?
Я сказал, что не имею об этом понятия.
– Прописную “Г”, а затем буквы Э‑н‑д‑ж.
– Получается “Гэндж”.
– Эти буквы подвесят тебя за задницу, Энджел. Ты чертовски хорошо понимаешь их значение.
– Совпадение и доказательство – две разные вещи, лейтенант.
– Где ты был в среду днем, примерно в половине четвертого?
– На Центральном Вокзале.
– Ожидал поезда?
– Устриц ел.
– Это не пройдет, – покачал большой головой Стерн.
– Меня вспомнит буфетчик. Я сидел там долго и устриц съел много. Мы с ним шутили: он сказал, что они смахивают на смачные плевки, а я говорил, что они полезны для сексуальной жизни. Можете проверить это.
– Да уж не сомневайся. – Стерн поднялся со стула. – Я проверю все, начиная с воскресенья, и знаешь что? Когда ты будешь поджариваться на стуле, я буду рядом и – буду зажимать нос.
Стерн протянул толстую лапу. Взяв с моего подноса нетронутый бумажный стаканчик с “грейпфрутовым соком, он опорожнил его одним глотком и вышел прочь.
К полудню все формальности были улажены, и мне разрешили покинуть больницу.

Глава сорок первая

Первая авеню перед больницей Бельвью была перекопана вдоль и поперек, но в субботу никто не работал. Баррикады из деревянных барьеров с надписями “ВЕДУТСЯ РАБОТЫ” окружали площадку, отделяя от улицы кучи грязи и уложенные штабелями плиты. В этой части города асфальт был проложен тонким слоем, и кое‑где вылезали на поверхность участки старой булыжной мостовой, оставшейся еще с прошлого века. К забытому прошлому принадлежали и вычурные фонарные столбы из кованого железа, и редкие вкрапления медного купороса на тротуарах.
Я ожидал, что за мной потянется “хвост”, но все было чисто и я подошел к стоянке такси у Кассы авиабилетов на Тридцать восьмой улице. Погода все еще стояла теплая, но небо заволокло облаками. Мой револьвер 38‑го калибра находился в кармане пиджака и с каждым шагом постукивал меня по бедру.
Прежде всего мне следовало побывать у дантиста. Я позвонил ему из больницы, и он, несмотря на субботу, согласился открыть свой кабинет в Грейбар‑Билдинг и быстренько снабдить меня временными коронками. Мы поговорили о рыбалке. Он очень жалел, что не забрасывает в этот день мотыля в заливе Шипшед.
Онемев от обезболивающего, я заторопился в Крайслер‑Бил‑динг, у меня там на час была назначена встреча. Я опоздал на десять минут, но Говард Нусбаум – коротышка с озабоченным выражением на лице, в коричневом костюме, – терпеливо поджидал меня у входа с Лексингтон‑авеню.
– Это шантаж, Гарри. Обыкновенный, наглый шантаж, – произнес он, пожимая мне руку.
– Я не отрицаю этого, Говард. Скажи спасибо, что я не требую у тебя деньги.
– Мы с женой собирались рано утром отправиться в Коннектикут. У нее родственники в Нью‑Канаане. Но я упросил ее не спешить. Как только ты позвонил мне, я сказал Изабель, что нам придется опоздать.
Говард Нусбаум контролировал секцию универсальных ключей в компании, обеспечивающей безопасность нескольких больших контор в центре города. Он был обязан своей работой мне, или, по крайней мере, тому факту, что я изъял имя Нусбаума из доклада, составленного для его фирмы с целью проследить один из таких ключей. В конце концов, ключ оказался в сумочке у одной несовершеннолетней проститутки.
– Ты принес его? – спросил я.
– Разве я пришел бы без него? – Он полез в пиджак и подал мне незапечатанный коричневый конверт. Я наклонил его, и мне на ладонь выскользнул новенький ключ. На вид он был совершенно обычным.
– Это “универсал”?
– Доверить тебе “универсал” в Крайслер‑Билдинг?! – Говард Нусбаум нахмурился. – Это “универсал”, но второго класса, для сорок пятого этажа. На этом этаже нет замков, к которым бы он не подошел. Ты не скажешь мне, за чем охотишься?
– Не задавай вопросов, Говард. И не будешь считаться сообщником.
– Я уже замешан в этом по уши, – возразил он. – Я всю жизнь чей‑то сообщник.
– Желаю отдохнуть в Коннектикуте.
Я поднимался по лестнице, изучая маленький коричневый конверт, ковыряя в носу и смущая этим лифтера. На конверте был штамп и адрес. Инструкции Говарда гласили, что после “работы” мне следует запечатать ключ в конверт и бросить в ближайший почтовый ящик. Конечно, был шанс на то, что сработает одна из моих дорогих отмычек. Но отмычка действует только на замок, хорошо разработанный ключами‑дубликатами, а при утере дубликатов фирма Говарда Нусбаума предпочтет заменить замок, нежели тратить деньги на ключи третьего поколения.
За матовыми стеклами дверей “Круземарк Маритайм, Инк.” тускло горел свет. На другом конце коридора то и дело принималась стучать пишущая машинка. Натянув свои рабочие перчатки, я вставил “универсал” в первый из многих замков. Он тоже был талисманом, открывающим двери, – на пару с. высушенной “рукой славы” Маргарет Круземарк.
Я осмотрел всю контору, переходя из комнаты в комнату, мимо рядов зачехленных пишущих машинок и молчащих телефонов. Никто из молодых, озабоченных своей карьерой служащих не пожертвовал на этот раз субботним гольфом. Даже телетайпы получили выходные.
Я установил фотокамеру “Минске” и копировальную подставку на Г‑образный стол, и включил лампы дневного света. Чтобы открыть шкафчики с досье и ящики стола, понадобились лишь мой перочинный нож и согнутая скрепка. Я не имел представления о том, что ищу, но раз Круземарк нанял бандитов и попытался устранить меня, значит, было у него что‑то за душой.
Время тянулось еле‑еле. Я просмотрел сотни досье, фотографируя все, что могло вызвать хоть какой‑нибудь интерес. С криминальной точки зрения, лучшим из всего, что мне удалось добыть, было несколько поддельных договоров и одно письмо к конгрессмену с открытым предложением взятки. Это вовсе не означало, что все остальное здесь чисто. Если знаешь, где искать, то под вывеской любой корпорации всегда найдешь небольшой криминал.
Я отснял пятнадцать кассет фотопленки. Все крупные сделки компании “Круземарк Маритайм, Инк.” прошли через мою копировальную технику. Нарушений там хватило бы, чтобы загрузить контору окружного прокурора на месяц.
Покончив с досье, я вошел с помощью “универсала” в личный кабинет Круземарка и выписал себе порцию спиртного в его зеркальном баре. Осматривая стенные панели и заглядывая под картины, я не выпускал из рук хрустальный пузатый бокальчик. Никаких признаков тайников или скрытого сейфа.
Не считая дивана, бара и стола с мраморной столешницей, комната была пустой: никаких шкафчиков, ящиков или полок. Я поставил пустой бокал на середину блестящего стола. Никаких бумаг или писем, даже подставка для карандашей и ручек не портила безупречной поверхности стола. Только на углу возвышалась над собственным четким отражением бронзовая статуэтка Нептуна.
Я заглянул под мраморную крышку. Там оказался незаметный снаружи, искусно скрытый, стальной выдвижной ящик. Он был не заперт. Небольшой рычаг сбоку высвободил защелку, в потайные пружины заставили его мягко скользнуть наружу – наподобие кассового ящичка. Внутри находилось несколько дорогих авторучек, фотография Маргарет Круземарк в овальной серебряной рамке, восьмидюймовый кинжал с позолоченной рукоятью из слоновой кости и беспорядочно разбросанные письма.
Подняв знакомый конверт, я вынул из него карточку. Сверху была отпечатана перевернутая пентаграмма. Латинские слова ухе не представляли проблемы. У Этана Круземарка было собственное приглашение на Черную Мессу.

Глава сорок вторая

Я вернул конторе первоначальный вид и упаковал мою фотокамеру. Перед уходом я сполоснул бокальчик и аккуратно поставил его в ряд с остальными, на стеклянную полочку над баром. Вначале я хотел оставить его на столе Круземарка, чтобы у него было о чем подумать утром в понедельник, но сейчас эта идея уже не казалась столь удачной.
Когда я выкатился на улицу, шел дождь. Температура резко упала. Подняв воротник пиджака, я перебежал через Лексингтон‑авеню к вокзалу и позвонил Эпифани из первой свободной будки. Я спросил, сколько времени ей нужно на сборы, и получил в ответ заверение, что она готова давным‑давно.
– Это звучит заманчиво, малышка, но я говорю о деле. Возьми такси. Жди меня в моей конторе через полчаса. Мы поужинаем, а потом поедем в одно место на лекцию.
– Какую лекцию?
– Возможно, это будет проповедь.
– Проповедь?
– Захвати мой плащ из шкафа и не опаздывай. Перед тем как спуститься в подземку, я отыскал газетный киоск, где можно было заказать ключ, и подождал, пока мне изготовят копию с “универсала” Нусбаума. Запечатав оригинал в конверт, я бросил его в почтовый ящик у автоматической камеры хранения.
С поезда подземки я сошел на Таймс‑сквер. Все еще моросил дождь, и отражения неоновых вывесок и огней машин извивались на панелях огненными змейками. Я двигался перебежками от подворотни до подворотни, чтобы не промокнуть. Мелкие торговцы наркотиками и несовершеннолетние проститутки забились в дешевые бары и торговые галереи, словно бродячие кошки. Купив себе в угловой лавке несколько сигар, я взглянул вверх, на “бегущую строку” на Таймс‑Тауэр… ЖИТЕЛИ ТИБЕТА ВОЮЮТ С КИТАЙЦАМИ В ЛХАСЕ…
Я пришел к себе в контору в десять минут седьмого, и Эпифани ожидала меня, сидя в рыжем кожаном кресле. На ней был костюм цвета сливы, и выглядела она фантастично. На ощупь и на вкус она была еще лучше.
– Я скучала по тебе, – шепнула девушка. Ее пальцы скользнули вдоль бинта, покрывающего мое ухо, задержавшись над выбритым на голове местом. – О, Гарри, как ты себя чувствуешь?
– Чудесно. Хотя и не столь красивым, как раньше.
– Эти швы на голове делают тебя похожим на Франкенштейна.
– Я стараюсь не заглядывать в зеркала.
– А твой бедный, бедный рот!
– А как насчет носа?
– Почти такой, как был, но чуть больше.
Мы поужинали в ресторане “Линди”. Я сказал ей, что, если кто‑то обратит на нас внимание, все остальные сразу решат, что мы чем‑то знамениты. Но никто не обратил внимания.
– Тебя навещал тот самый лейтенант? – спросила она, обмакивая креветку в соусник, обложенный измельченным льдом.
– Его присутствие оживило мой завтрак. Ты молодец, что представилась ему “справочной службой”.
– Я девушка сообразительная.
– Ты хорошая актриса, – похвалил я. – Ты провела Стерна дважды за день.
– Во мне не одна женщина, а много. В тебе тоже не один мужчина.
– Это что, вуду?
– Это просто здравый смысл.
Около восьми часов мы ехали через парк на окраину города. Когда мы проезжали Меер, я спросил Эпифани, почему в ту ночь их группа совершала жертвоприношение здесь, под звездами, вместо того чтобы сделать это у себя в хумфо . Она что‑то пробормотала о древесных лоа .
– Лоа! 
– Это духи. Воплощения Бога. Много‑много лоа . Рада лоа , Петро лоа : добрые и злые. Дамбалла – тоже лоа . Баде – это лоа  ветра; Согбо – лоа  молнии; Барон Самди – хранитель Кладбища, повелитель секса и страсти; Папаша Легба присматривает за нашими домами и местами, где мы собираемся, за воротами и изгородями. Мэтр Каррефур стережет все перекрестки дорог.
– Должно быть, он мой патрон, – заметил я.
– Он покровитель колдунов…
Когда‑то Новый Храм Надежды на Сто сорок четвертой улице был кинотеатром. Над входом висел старый навес, украшенный футовыми буквами “ЭЛЬ СИФР”. Я поставил машину в конце квартала и взял Эпифани за руку, когда мы шли назад, к ярким огням.
– Почему ты интересуешься Сифром? – спросила она.
– Он волшебник из моих снов.
– Сифр?
– Или доктор Сайфер, – как угодно.
– Ты знаешь его?
– Роль “свами” – одна из многих, на которые он способен. Он все равно что хамелеон.
Эпифани крепко ехала мою руку.
– Будь осторожен, Гарри, прошу тебя.
– Постараюсь, – пообещал я.
– Не шути. Если этот человек действительно таков, как ты говоришь, он владеет большой силой. С ним нельзя шутить.
– Войдем внутрь.
У пустой кассовой будки помещался картонный силуэт Луи Сифра, подзывающего верующих рукой. Вестибюль представлял собой алебастровую золоченую пагоду, интерьер бывшего кинотеатра. На месте буфета с воздушной кукурузой и тянучками находилась стойка с полным набором духовной литературы.
Мы нашли себе места у бокового прохода. За плотно задернутым красно‑золотым занавесом бормотал орган. Оркестровая яма и балкон были полны зрителей. Казалось, никто, кроме меня, не замечал, что я единственный белый.
– Какую веру здесь исповедают? – шепнул я.
– Баптистскую, в основном, на свой лад, – Эпифани сложила затянутые в перчатки руки на коленях. – Это церковь Любви. Неужели ты никогда о ней не слыхал?
Я признался в собственном невежестве.
– Так вот: у ее Преподобного автомобиль больше твоей конторы раз в пять, – объяснила она.
Освещение в зале пригасло, органная музыка усилилась, и занавес раздвинулся, открывая хор из ста человек, сгруппированный в форме креста. Конгрегация поднялась со своих мест с пением “Был Иисусе рыбаком”. Я присоединился к хлопанью в ладоши и одарил улыбкой Эпифани; та наблюдала за происходящим с суровой отстраненностью истинно верующей среди варваров. Музыка достигла крещендо, и на сцене появился маленький смуглый человек в одежде из белого атласа. На обеих его руках блестели алмазы. Хор смешал порядок и, маршируя с четкостью оловянных солдатиков, образовал вокруг него ряды белых мантий, напоминающие лучи света, отбрасываемого полной луной.
Поймав взгляд Эпифани, я прошептал одними губами:
– Это Преподобный? Она кивнула.
– Прошу вас сесть, братья и сестры, – произнес с середины сцены Преподобный отец. Голос у него был до смешного высокий и визгливый, как у распорядителя на детских праздниках.
– Братья и сестры, я с любовью приветствую вас в Новом Храме Надежды. Я радуюсь при виде вашего счастья. Как вы знаете, сегодня не простое собрание. Нам выпала честь принимать в этот вечер очень святого, очень известного человека. Хотя он не исповедует нашей веры, я уважаю этого человека, ибо он кладезь мудрости, из коего многое можно почерпнуть; Вы извлечете большую пользу, внимательно выслушав нашего почтенного гостя по имени Эль Сифр.
Преподобный повернулся и протянул руки к кулисам. Хор запел “Новый день уж рассветает”. Конгрегация захлопала в ладоши, и на сцене появился вырядившийся султаном Луи Сифр.
Я пошарил в “дипломате” в поисках десятикратного бинокля. Задрапированный в расшитые халаты и увенчанный тюрбаном, Эль Сифр мог быть и другим человеком, но, настроив бинокль, я безошибочно узнал своего клиента.
– А вот и Мавр, я узнаю его трубу, – шепнул я Эпифани.
– Что?
– Шекспир.
Эль Сифр приветствовал аудиторию причудливым поклоном.
– Да снизойдет на вас благодать, – произнес он, – ибо разве не писано, что Рай открыт всякому, кто лишь осмелится войти?
По конгрегации прошелестело эхом многоголосое “аминь”.
– Этот мир принадлежит сильным, а не слабым. Разве не так? Лев поглощает овечек, ястреб упивается кровью воробья. Кто отрицает это, тот отрицает порядок Вселенной.
– Так оно и есть, – страстно выкрикнул голос с балкона.
– Нагорная проповедь навыворот, – краешком рта пробормотала Эпифани.
Эль Сифр разгуливал по сцене. Его ладони были покорно сложены, но глаз горели неприкрытой яростью.
– Рука, владеющая плетью, влечет телегу. Плоть всадника не чувствует уколы шпор. Чтобы стать сильным, требуется лишь усилие воли. Сделайте выбор: будьте волком, а не газелью.
Конгрегация реагировала на каждое слово аплодисментами и одобрительными выкриками. Его слова повторяли хором, будто Священное Писание. “Будь волком… волком…” – твердили они.
– Оглянитесь на тесные от людей улицы. Разве не сильный правит?
– Сильный! Сильный правит!
– А слабый лишь молча страдает!
– Аминь. Еще как страдает!
– Там, на улицах, – джунгли, и выживает лишь сильный.
– Только сильный…
– Уподобьтесь льву и волку, а не ягненку. Пусть режут глотки другим. Не покоряйтесь трусливому стадному инстинкту. Закаляйте сердца смелыми делами. Если остается один победитель – пусть им будет кто‑то из вас!
– Один победитель… смелые дела… быть львом… Он превратил их в покорных овечек. Он, словно дервиш, кружился по сцене в развевающихся одеяниях и заклинал свою паству певучим голосом:
– Будьте сильными. Будьте смелыми. Познайте страсть нападения вместе с мудростью отступления. Если подвернется возможность, вцепитесь в нее, как лев в косулю. Вырывайте успех из поражения; рвите его с мясом, пожирайте его. Вы – опаснейшие звери этой планеты, так чего же вам боятся?
Он пританцовывал и заклинал, источая власть и силу. Конгрегация вторила ему безумным эхом. Даже певцы из хора злобно поддакивали ему, потрясая воздетыми кулаками.
Я впал в некое подобие транса и уже не обращал внимания на всю эту риторику, как вдруг мой клиент произнес нечто такое, от чего я живо пришел в себя.
– Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его, – произнес Эль Сифр, и мне показалось, будто он смотрел при этом на меня. – Это чудесное изречение, но я добавлю: если чей‑то глаз соблазняет тебя, вырви его. Выцарапай! Выбей его пулей! Глаз за глаз!
Его слова пронзили меня спазмой боли. Я подался вперед, настороженный как никогда.
– К чему подставлять другую щеку? – продолжал он. – К чему вообще позволять себя бить? Если чье‑то сердце ожесточилось к тебе, вырежь его. Не жди, пока станешь жертвой. Бей по врагам первым. Если глаз его оскорбляет тебя, выбей его. Если сердце его оскорбляет тебя, вырви его. Если любой его член оскорбляет тебя, вырежь его и забей ему в глотку.
Своими воплями Эль Сифр перекрывал рев аудитории. Я сидел онемевший, потрясенный, не в силах двинуться с места. Мой слух подвел меня, или Эль Сифр действительно только что описал три убийства?
Наконец Эль Сифр победно воздел руки над головой.
– Будьте сильными! – вскричал он. – Обещайте мне быть сильными!
– Мы… обещаем! – лихорадочно вопила паства. Эль Сифр исчез за кулисами, а хор вновь выстроил изначальную фигуру и разразился жизнерадостным гимном “Сильна Рука Господня”.
Схватив Эпифани за руку, я вытащил ее в проход. Перед нами стояли люди, и я, бормоча извинения, прокладывал путь плечом. Мы торопливо выскочили через вестибюль на улицу.
У тротуара ожидал серебристо‑серый “роллс”. Я узнал шофера в униформе, праздно облокотившегося о крыло машины. Но тут распахнулась дверь с надписью “Пожарный выход”, на панель лег прямоугольник света, и шофер застыл по стойке смирно. Два негра в строгих костюмах и темных очках шагнули на улицу и оценили обстановку. Они выглядели солидно, как Великая Китайская стена.
Следом за ними вышел Эль Сифр, и они направились к машине, прикрываемые еще одной парой тяжеловесов.
– Одну минутку! – позвал я, шагнув к ним. В тот же миг меня оттеснил главный телохранитель.
– Не делай ошибку, о которой придется пожалеть, – предупредил он, загораживая мне дорогу.
Я не спорил. Повторное посещение больницы не входило в мои планы. Шофер открыл заднюю дверцу, и я поймал взгляд человека в тюрбане. Равнодушно посмотрев на меня, Луи Сифр поднял подол своих одеяний и влез в “ролле”. Шофер закрыл дверцу.
Я провожал их взглядом, выглядывая из‑за туши телохранителя. Он стоял с безразличием истукана с острова Пасхи, ожидая каких‑либо действий с моей стороны. Эпифани подошла ко мне сзади и взяла под руку.
– Пойдем‑ка домой и разведем в камине огонь, – сказала она.

Глава сорок третья

Вербное Воскресенье было сонным и чувственным: я засыпал и просыпался, то рядом с Эпифани, то на полу, среди разбросанных кушеточных подушек и скрученных простыней. В камине осталась единственная обугленная деревяшка. Я поставил на огонь кофейник и принес в комнату газеты, оставленные почтальоном на коврике у входа. Эпифани проснулась раньше, чем я разделался с комиксами.
– Ты хорошо спал? – шепнула она, уютно устраиваясь на моих коленях. – Никаких кошмаров?
– Вообще ничего. – Я погладил ее гладкое коричневое бедро.
– Это хорошо.
– Может быть, заклятье разрушилось?
– Может. – Ее теплое дыхание согревало мне шею. – Прошлой ночью он приснился мне.
– Кто? Сифр?
– Сифр, Эль Сифр, называй как хочешь. Мне снилось, будто я в цирке и он – инспектор манежа. А ты был одним из клоунов.
– И что дальше?
– Ничего особенного. Приятный сон. – Она села прямо. – Гарри, как он связан с Джонни Фаворитам?
– Не уверен, что знаю. Кажется, я очутился между двух враждующих магов.
– Сифр нанял тебя, чтобы найти моего отца?
– Да.
– Гарри, будь осторожен. Не доверяй ему. “А тебе можно доверять?” – подумал я, обнимая ее изящные плечи.
– Я люблю тебя. И не хочу, чтобы случилось что‑то плохое.
Я подавил в себе горячее желание откликнуться на эти слова о любви бесконечным эхом.
– Это лишь увлечение, свойственное недавним школьницам, – заметил я, но сердце мое забилось быстрее.
– Я не ребенок. – Она пристально уставилась мне в глаза. – Я принесла свою девственность в жертву Бака, когда мне было двенадцать.
– Бака?
– Это злой лоа , очень опасный и плохой.
– И твоя мать позволила это?
– Это было большой честью для меня: ритуал совершил самый сильный из хунганов  Гарлема. И он был старше тебя на двадцать лет, так что не говори мне, что я слишком молода.
– Мне нравятся твои глаза, когда ты сердишься. Они горят как угли.
– Разве я могу сердиться на такого симпатягу, как ты? Она поцеловала меня. Я ответил на поцелуй, и мы предались любовным забавам, сидя в мягком кресле, в окружении газетных страниц с воскресными комиксами.
Позже, после завтрака, я отнес стопку библиотечных книг в спальню и растянулся на постели, решив заняться “домашней Работой”. Эпифани устроилась рядом, сидя на коленях в моем махровом халате и своих очках.
– Не теряй времени на разглядывание картинок, – сказала она, беря из моих рук книгу и закрывая ее. – Вот, – она подала мне другую, чуть тяжелее обычного словарика. – Глава, которую я отметила, полностью о Черной Мессе. Литургия описана во всех подробностях, от обратной латыни до лишения девственности на алтаре.
– Похоже на то, что случилось с тобой.
– Да. Здесь есть сходные моменты. Жертвоприношение, танцы. Пробуждение необузданных страстей, как в Обеа . Различие в том, что в одном случае силу зла умиротворяют, а в другом поощряют.
– Ты в самом деле веришь, что существует такая вещь, как “сила зла”?
Эпифани улыбнулась.
– Иногда ты кажешься мне ребенком. Разве ты не ощущаешь ее, когда Сифр управляет твоими снами?
– Предпочитаю “ощущать” тебя. – Я потянулся к ее гибкой талии.
– Будь серьезным, Гарри, это не обычная шайка мошенников. Эти люди владеют силой, демонической силой. Если не сможешь защититься, считай себя пропавшим.
– Ты намекаешь на то, что пора взяться за книжки?
– Всегда полезно знать, с чем сталкиваешься. – Эпифани постучала по открытой странице пальцем. – Прочти эту и следующую главы, они касаются заклятий. Затем, кое‑какие места – я пометила их – в книге Кроули. Реджинальда Скотта можешь пропустить. – Она выстроила стопку, исходя из важности материала – иерархия ада – и оставила меня наедине с книгами.
Я изучал этот “любительский курс” сатанинских наук, пока не стемнело. Эпифани развела в камине огонь и, отклонив приглашение поужинать у “Кавано”, волшебным образом вдохнула жизнь в тушеную рыбу по‑французски, которую приготовила, пока я был в больнице. Мы поужинали при зажженном камине, и наши тени метались по стенам, словно проказливые духи. Мы почти не разговаривали; все было сказано ее глазами, и они были самими прекрасными из всех, какие я когда‑либо видел.
Даже лучшие из мгновений должны кончаться. Около половины восьмого я начал готовиться к работе. Я оделся в джинсы, темно‑синий свитер с глухим воротом и грубые туристские ботинки на каучуковой подошве. Затем зарядил свою черную “лейку” кассетой “трайэкс” и вынул револьвер из кармана плаща. Растрепанная Эпифани, завернувшись в одеяло, молча следила за мной, сидя у огня.
Я выложил все это на обеденный стол: фотокамеру, запасные кассеты с пленкой, револьвер, наручники из моего “дипломата” и мои незаменимые “железки”. Я добавил на кольцо для ключей “универсал” Говарда Нусбаума. В спальне, под стопкой рубашек, я нашел коробку с патронами и увязал пять штук в угол носового платка. Повесив “лейку” на шею, я надел кожаную летную куртку, оставшуюся у меня с войны. Все служебные нашивки с нее были спороты. Ничего блестящего, способного отражать свет. Подбитая овчиной, она наилучшим образом годилась для слежки в холодные зимние ночи. “Смит‑и‑вессон” отправился в правый карман вместе с запасными патронами; наручники, кассеты и ключи – в левый.
– Ты забыл свое приглашение, – заметила Эпифани, когда я, просунув руки под одеяло, привлек ее к себе в последний раз.
– Обойдусь без него. Заявлюсь на эту вечеринку без спроса.
– А как насчет бумажника? Думаешь, и он не понадобится?
Она была права. Я оставил его в кармане пиджака с прошлой ночи. Мы оба рассмеялись и тут же начали целоваться, но она, вздрогнув, оттолкнула меня и покрепче завернулась в одеяло.
– Уходи, – сказал она. – Чем раньше уйдешь, тем раньше вернешься.
– Постарайся не волноваться.
Она улыбнулась мне, показывая, что и не подумает волноваться, но глаза у нее были большие и влажные.
– Береги себя.
– Это мой девиз.
– Я буду ждать тебя.
– Не снимай цепочку с двери. – Я достал свой бумажник и вязаную матросскую шапочку. – Пора трогаться.
Эпифани промчалась по коридору, высвобождаясь из одеяла, подобно появляющейся из волн нимфе. У двери она впилась в меня долгим поцелуем.
– Возьми, – сказал она, вкладывая мне в ладонь маленький предмет. – Держи его при себе. – Это был кожаный диск с грубым изображением дерева, обрамленного зигзагами молний, чернилами продолженных на обратной, замшевой, стороне.
– Что это такое?
– Рука, амулет, моджо – люди называют его по‑разному. Этот талисман – символ Гран Буа, лоа  большой силы. Он берет верх над всеми несчастиями.
– Когда‑то ты сказала, что мне нужна любая возможная помощь.
– Она тебе нужна.
Я сунул амулет в карман, и мы снова поцеловались, на этот Раз платонически. Больше не было сказано ни слова. Тронувшись к лифту, я услышал, как скользнула на место цепь. Почему только я не воспользовался случаем, чтобы сказать ей “люблю”?
Добравшись до Четырнадцатой улицы, я проехал подземкой до Юнион‑сквер и заторопился вниз по железной лестнице на платформу местной линии. Поезд в нужном направлении только что ушел, и до прихода следующего я успел купить пригоршню земляных орешков. Вагон был почти пуст, но я не сел на скамейку. Прислонясь к двойным дверцам, я следил за летящими мимо грязными плитками стены, пока поезд набирал скорость, уходя со станции.
Освещение погасло и вновь вспыхнуло на повороте, когда поезд вошел в тоннель. Скрежет колес о рельсы походил на крик раненого орла. Вцепившись в штангу, чтобы не терять равновесия, я всматривался в кромешную тьму. Мы набрали скорость, и спустя мгновение она была здесь.
Нужно было очень постараться, чтобы заметить ее. Лишь огни поезда, отразившиеся от покрытых сажей плиток, указали на наличие призрачной заброшенной станции “Восемнадцатая улица”. Судя по официальной карте подземки, ее не существовало.
Я различил мозаичные цифры, украшающие каждую отделанную плиткой колонну, и даже заметил темный штабель сложенных у стены мусорных бачков. Вот мы снова в тоннеле, и она исчезла – как сон, которого уже не помнишь.
Я сошел на следующей остановке, “Двадцать третья улица”. Поднялся наверх, пересек авеню, снова спустился и отсчитал еще пятнадцать центов на очередной жетон. На платформе уже стояло в ожидании поезда из центра несколько человек, и поэтому мне пришлось в восхищении поглазеть на плакат новой мисс Рейнгольд с подрисованными усами и надписью на лбу: “ПОДДЕРЖИТЕ УМСТВЕННО ОТСТАЛЫХ”.
Подошел поезд, обозначенный “Бруклин‑Бридж”” и в него вошли все, кроме меня и старухи, которая сшивалась в конце платформы. Я неторопливо зашагал в ее сторону, поглядывая на плакаты и делая вид, будто интересуюсь улыбающимся мужчиной, получившим работу благодаря газете “Нью‑Йорк Таймс”, и симпатичным китайчонком, жующим ржаной хлебец.
Старуха не обращала на меня внимания. На ней было мешковатое черное пальто, на котором не хватало нескольких пуговиц, а в руке продуктовая сумка. Краем глаза я увидел, как она влезает на деревянную скамью и, открыв проволочный колпак‑ограждение, быстро вывинчивает лампочку.
Когда я подошел к ней, она уже слезла со скамьи и упрятала лампочку в сумку. Я улыбнулся ей и сказал:
– Поберегите силы. Эти лампочки вряд ли вам пригодятся. На них на всех левая резьба.
– Не знаю, о чем вы болтаете, – бросила она.
– Департамент перевозок использует особые лампочки с левой резьбой. Чтобы отвадить воров. Эти лампочки не войдут в обычный патрон.
– Понятия не имею, о чем вы болтаете. – Она заторопилась прочь, ни разу не оглянувшись. Я подождал, пока она не исчезла в женском туалете.
Экспресс из центра с грохотом пронесся через станцию, когда я начал спускаться по узкой металлической лесенке в конце платформы. Дорожка возле рельсов вела в темноту. Тусклый свет слабомощных электролампочек вдоль стены тоннеля указывал его путь во мраке. В промежутках между поездами здесь было очень тихо, и я спугнул нескольких крыс, удравших по усыпанному угольной крошкой полотну между рельсами.
Подземный тоннель напоминал бесконечную пещеру. С потолка капала вода, а грязные стены были скользкими от плесени. Один раз мимо меня пронесся поезд к центру, и я, задрав голову и прижавшись к липкой стене спиной, уставился на освещенные вагоны, проносящиеся в нескольких дюймах от моего лица. Мальчишка, стоя коленями на сиденье, заметил меня, и его равнодушное лицо вытянулось от удивления. Но вагон уже промчался мимо, и он не успел указать на меня пальцем.
Мне казалось, что я прошел гораздо больше, чем пять городских кварталов. Иногда встречались ниши с сетевыми разводками и ведущими вверх металлическими лесенками. Я торопливо проскакивал мимо, держа руки в карманах. Рубчатая рукоять моего 38‑го калибра, грубая на ощупь, привычно покоилась в ладони.
Я не видел заброшенной станции, пока не оказался в десяти футах от лесенки. Покрытые сажей плитки поблескивали, как руины храма в лунном свете. Я замер на месте, затаив дыхание и чувствуя биение сердца о висевшую под курткой “лейку”. Где‑то вдалеке заплакал ребенок.

Глава сорок четвертая

Плач эхом разнесся в темноте. Я долго прислушивался к нему и решил наконец, что он донесся с противоположной платформы. Перспектива пересечь четыре пары рельсов не казалась мне заманчивой, и я хотел было воспользоваться своим маленьким фонариком, но вспомнил, что оставил его дома.
Далекие огоньки из тоннеля поблескивали на двух рельсовых лентах. Несмотря на темноту, я различил ряды железных крепежных стоек, похожих на тени голых стволов в полуночном лесу. К сожалению, я не видел собственных ног, зато угроза, таящаяся в других, неосвещенных, рельсовых путях, – смертельных, как гремучие змеи во мраке, – была очень даже зримой.
Услышав приближающийся поезд, я оглянулся. На полотне моего пути – пусто. Это был местный поезд, на пригород; при его прохождении через заброшенную станцию, я воспользовался им как прикрытием и, перешагнув меж крепежных стоек через два рельсовых полотна, продолжал шагать по полотну экспресса, размеряя шаг под промежутки между шпалами.
Вскоре меня насторожил звук очередного поезда. Я оглянулся и ощутил скачок адреналина. Поезд несся прямо по тоннелю. Я шагнул в сторону и оказался между стоек, разделяющих экспресс‑пути; интересно, заметил ли меня машинист? Поезд проревел мимо разъяренным драконом, выплевывая искры из‑под стучащих колес.
Наконец я пересек последний рельсовый путь, и оглушительный грохот перекрыл шум, с которым я влез на противоположную платформу. Четыре хвостовых огня последнего вагона исчезли из виду, и я замер, прижимаясь к холодным плиткам станционной стены.
Ребенок уже не плакал, а если и плакал, то ухе тихо – его голос заглушало монотонное бормотанье голосов. Слова звучали полной абракадаброй, но после своей дневной учебы, я смог определить их, как латынь наоборот. Я опоздал к началу “службы”.
Вынув из кармана револьвер, я тихонько принялся продвигаться вдоль стены. Передо мной колыхался слабый, призрачный занавес света. Вскоре я различил гротескные силуэты, раскачивающиеся там, где когда‑то был вестибюль станции. Вертушки и проходные воротца давно уже исчезли. Стоя на углу, я видел свечи – жирные черные свечи вдоль внутренней стены. Если все было “по‑научному”, то они сделан из человеческого жира, как и те, что находились в ванной комнате Мэгги Круземарк.
Конгрегация была облачена в мантии и маски животных. Козлы, тигры, волки, всевозможные рогатые существа – все хором повторяли литанию задом наперед. Я сунул револьвер в карман и извлек “лейку”. Свечи окружали алтарь, задрапированный черной материей. На плиточной стене над ним висел перевернутый крест.
Службу вел пухлый розовый священник в черной ризе, украшенной каббалистическими символами и расшитой золотой нитью. Распахнутая спереди, она открывала взору все его прелести, подрагивающие в пламени свечей, ибо, кроме ризы, на нем ничего не было. Двое молодых прислужников, также нагие под тонкими хлопчатобумажными стихарями, стояли по обе стороны от алтаря, размахивая кадилами. Дым отдавал едким приторным запахом опиума.
Я сделал пару снимков священника и его юных красавчиков. Освещение не позволяло сделать больше. Священник декламировал зеркальные молитвы, и конгрегация отвечала воем и хрюканьем. С грохотом пронесся поезд в центр, и в его мигающем свете я пересчитал их: семнадцать человек, включая священника и алтарных служек.
Насколько я понял, у всех присутствующих под колышущимися мантиями ничего не было. Мне показалось, что я заметил крепкое тело старика Круземарка – в маске льва. Я видел блеск серебряной гривы, он шаркал ногами и подвывал конгрегации. Прежде чем прошел поезд, я сделал еще четыре снимка.
Священник поманил рукой, и из мрака появилась красивая юная девушка. Ее светлые волосы струились из‑под капюшона мантии до талии – как солнечный свет, рассеивающий ночь. Она замерла словно изваяние, и священник расстегнул все застежки. Мантия тихо скользнула вниз, обнажая тонкие плечи, девические груди и нежные треугольник волос, напоминающих золотую пряжу в мигающем свете пламени.
Я сделал еще несколько снимков, пока священник вел ее к алтарю. Ее механические, вялые движения предполагали наличие большой дозы снотворного. Девушку опустили на черную материю, и она осталась лежать там, свесив ноги, с раскинутыми руками. В ее раскрытые ладони священник поместил короткие черные свечи.
– Прими непорочную чистоту этой девы, – декламировал он. – О, Люцифер, мы молим Тебя… – Он плюхнулся на колени и поцеловал девушку между ног, оставляя там блестящие жемчужины слюны. – Да прославит эта чистая плоть Твое божественное имя.
Он поднялся, и один из алтарных служек подал ему открытую серебряную шкатулку. Он извлек оттуда сакраментальную облатку, затем перевернул шкатулку, высыпая крошечные светлые диски под ноги конгрегации. Паства принялась топтать облатки, продолжая распевать литанию наоборот. Некоторые шумно помочились на бетонный пол.
Один из служек подал священнику высокую серебряную чашу – потир; все остальные согнулись и, собрав крошки облаток с пола, положили их в чашу. Под шарканье и похотливое хрюканье конгрегации, он поместил потир на совершенный в своей красоте живот юной девушки.
– О, Аштарот, о, Асмодей – Князья Дружбы и Любви, молю принять эту кровь, пролитую ради Вас.
Вопли грудного ребенка пронзили звериное хрюканье. Из темноты вышел алтарный служка с корчащимся в руках младенцем. Священник ухватил малыша за ножку и поднял вверх не обращая внимания на его дерганье и визг.
– О, Ваалвериф, о, Вельзевул! – вскричал он. – Во славу Вашу приносим мы в жертву это дитя.
Все произошло очень быстро. Священник отдал младенца служке и получил взамен нож. Блеснуло лезвие, крошечное существо забилось, борясь за жизнь и приглушенно хрипя.
– Я приношу тебя в жертву Божественному Люциферу. Да пребудет навсегда с тобой покой Сатаны. – Священник поднес потир под бьющую толчками кровь. Пока младенец умирал, я доснял кассету.
Утробное мычание конгрегации перекрыло даже лязг и грохот приближающегося поезда. Бессильно привалившись к стене, я перезарядил фотокамеру. Служка потряс младенца, чтобы поймать последние капли драгоценной крови. Яркие брызги блестели на грязных стенах и на бледном теле девушки на алтаре. Я жалел только об одном: что каждый отснятый кадр не превратился в пулю и не обагрил старые плитки другой кровью.
Мимо пронесся поезд, отбрасывая яркий свет на происходящее. Священник отпил из чащи и выплеснул остатки в толпу. Ряженые завыли от восторга. Все позабыли про мертвого младенца. Служки мастурбировали друг друга, закинув головы и смеясь.
Отбросив чашу, пухлый розовый священник опустился на колени над обрызганной кровью девушкой и вошел в нее короткими, собачьими толчками. Девушка не пошевелилась. Свечи ровно горели в ее раскинутых руках, а широко распахнутые глаза невидяще смотрели в темноту.
Конгрегация обезумела. Сбрасывая свои плащи и маски, они лихорадочно совокуплялись на бетоне. Мужчины и женщины, во всех мыслимых и немыслимых позициях, включая квартет. Резкий свет проходящих поездов отбрасывал их мечущиеся тени на стены подземной станции. Вой и стоны заглушали яростный стук колес.
Я увидел Этана Круземарка, развлекающегося с волосатым коротышкой. У того был изрядный животик. Они стояли у входа в мужской туалет, и в мигающем свете эта сцена напоминала отрывок из немого порнофильма. Я отснял целую пленку на “магната в действии”.
Эта славная вечеринка продолжалась не более получаса. Для сезона подземных оргий было еще рановато, и холодный липкий воздух, наконец, погасил жар даже самых горячих дьяволопоклонников. Вскоре все забегали, отыскивая свою одежду и ворча по поводу затерявшихся во тьме туфель. Я не сводил глаз с Круземарка.
Он уложил свой костюм в саквояж и помог с уборкой. Перевернутый крест и черную мантию убрали, а кровь вытерли тряпками. Наконец свечи загасили, и группа начала рассеиваться – по одному и парами. Одни направились к центру, другие – в сторону пригородов. Несколько человек с фонариками зашагали через пути на противоположную сторону. Один из них нес тяжелый капающий мешок.
Круземарк покидал станцию едва ли не последним. Он пошептался несколько минут со священником, а светловолосая девушка брела все это время за ними, как зомби. Все попрощались друг с другом, будто добрые пресвитериане по окончании службы. Пройдя на расстоянии вытянутой руки от меня, Круземарк направился по пустой платформе в направлении пригорода.

Глава сорок пятая

Круземарк вошел в тоннель и быстро зашагал по узенькой дорожке. Это была явно не первая его прогулка по лабиринтам подземки. Я дал ему дойти до первой лампочки, а затем тронулся следом, шаг в шаг, бесшумной тенью в своих ботинках на каучуке.
Стоит ему обернуться – игра проиграна. Следить за человеком в тоннеле – все равно что выслеживать клиента по делу о разводе, лежа под кроватью гостиничного номера.
Приближение поезда к центру предоставило мне, наконец, возможность, в которой я нуждался. Грохот набегающего экспресса возрос до железного крещендо, и я бросился бежать сломя голову. Рев поезда перекрывал все звуки, 38‑ой калибр был у меня в руках. Круземарк ничего не услышал.
Последний вагон промелькнул мимо и одновременно исчез и старик. Он был от меня менее, чем в десяти ярдах, и вдруг исчез. Как я ухитрился потерять его в тоннеле? Еще пять широких шагов, и я увидел открытый дверной проем – что‑то вроде служебного выхода, – Круземарк уже поднимался по металлической лесенке, прикрепленной к задней стене.
– Стой! – Я держал “смит‑и‑вессон” обеими руками и надежно, вытянув руки вперед.
Круземарк обернулся, моргая в тусклом свете.
– Энджел?
– Повернись лицом к лестнице. Положи обе ладони на перекладину над головой.
– Не глупите, Энджел. Давайте все обсудим и…
– Шевелись! – Я перевел дуло пониже. – Первая пойдет через коленную чашечку. Будешь ходить с тростью до конца жизни.
Круземарк сделал, как было сказано, и уронил свой кожаный саквояж на пол. Я шагнул к нему и быстро обшарил сверху донизу. Он был чист. Вынув из кармана куртки браслеты, я защелкнул один на его правой кисти, а другой на перекладине, за которую он держался. Он уставился на меня, и я с силой ударил его по губам тыльной стороной левой ладони.
– Гнусный подонок! – Я ткнул ему под подбородок дуло своего 38‑го калибра, вынуждая откинуть голову назад. Глаза у него обезумели, как у дикого жеребца, попавшего в ловушку. – Я бы с удовольствием выбил твои мозги на стену, грязная свинья.
– Ты что, с ума с‑сошел? – пробормотал он.
– Я‑то?! Ты чертовски прав. Я сошел с ума, еще когда ты натравил на меня своих бандитов.
– Ты ошибаешься.
– Херня! Каждое твое слово – кусок дерьма. Может, пересчитать тебе зубы, чтоб ты вспомнил? – Я улыбнулся ему, обнажив временную работу дантиста. – Как это сделали твои “торпеды” со мной.
– Я не знаю, о чем ты говоришь…
– Наверняка знаешь. Ты подставил меня, а теперь пытаешься спасти свою задницу. Ты лгал с первой же минуты, как я тебя встретил. Эдвард Келли – имя фокусника елизаветинских времен. Вот почему ты выбрал его вместо псевдонима – вовсе не потому, что оно нравилось твоей дочери.
– Да, похоже, знаний у тебя прибавилось.
– Я проделал кое‑какую домашнюю работу. Подтянул себя по черной магии. Так что отбросим сказки о том, как гувернантка подсунула твоей дочери карты Таро, когда та едва вылезла из пеленок. Все это твоя работа. Это ты – дьяволопоклонник.
– Глупо, если бы я им не был. Князь Тьмы покровительствует сильным. Тебе самому следует молиться ему, Энджел. Ты поразился бы тому, сколько добра это может принести.
– Добра? Вроде того, что вы сделали с ребенком? Где вы похитили малыша, Круземарк?
– Никакого похищения не было, – он злобно улыбнулся. – Мы заплатили за маленького ублюдка наличными. Одним ртом на пособие меньше – лучше для налогоплательщиков. Ведь ты тоже налогоплательщик, Энджел, верно?
Я плюнул ему в лицо. Я никогда не поступал так ни с кем.
– Рядом с тобой и таракан – Божья тварь. Я ничего не чувствую, наступая на таракана, но наступить на тебя было бы удовольствием. Начнем сначала: я хочу узнать о Джонни Фаворите все. Всю подноготную. Все, что ты когда‑либо видел или слышал.
– Что с того, что ты этого хочешь? Ты не убьешь меня. Ты слишком слаб. – Он вытер плевок со щеки.
– А мне и не понадобится убивать тебя. Я могу уйти отсюда и оставить тебя висеть. Как ты думаешь, когда тебя найдут? Через пару дней или через пару недель? Можешь развлекаться, считая проходящие поезда.
Круземарк слегка посерел, но продолжал блефовать.
– А какой тебе в этом прок?.. – Остаток фразы поглотил рев очередного поезда.
– Возможно, добавит мне приятных воспоминаний, – заметил я после того, как он прошел. – А когда я проявлю свои пленки, у меня останется и кое‑какая память о тебе для домашнего альбома. – Я поднял повыше желтую кассету с пленкой, чтобы он хорошо ее разглядел. – Мой любимый снимок – тот, где ты трахаешь маленького толстяка. Может, я даже закажу увеличить его для себя.
– Ты блефуешь.
– Неужели? – Я показал ему свою “лейку”. – Я отснял две кассеты по тридцать шесть кадров. Как говорится, все здесь, черным по белому.
– Там недостаточно светло для фотосъемок.
– Для пленки “трайэкс” достаточно. Вижу, фотография не входит в число твоих увлечений. Те снимки, что посочнее, я повешу на доску для объявлений в твоей конторе. Газеты тоже получат от них удовольствие. Не говоря уже о полиции. – Я повернулся, собираясь уходить. – До скорого. Почему бы тебе не начать молиться дьяволу? Может, он придет и освободит тебя?
Презрительная ухмылка Круземарка сменилась гримасой глубокого беспокойства.
– Энджел, погоди. Давай обговорим все это.
– Именно это мне и нужно, хозяин. Ты говори, а я послушаю.
Круземарк вытянул свободную руку.
– Отдай мне эту пленку. Я расскажу тебе все, что знаю.
– Ну нет, – рассмеялся я. – Вначале спой. Если песенка мне понравится, ты получишь пленку.
Круземарк потер переносицу и уставился на грязный пол.
– Ну хорошо. – Его глаза прыгали вверх‑вниз, как йо‑йо, следя за тем, как я подбрасывал и ловил в ладонь пленку. – Впервые я встретил Джонни зимой тридцать девятого. Был канун Сретенья. Праздновали в доме у одной особы – имя не имеет значения, ее нет в живых уже лет десять. Она жила в особняке на Пятой авеню, возле того места, где строят этот гадкий музей Франка Ллойда Райта. В те времена дом ее славился своими балами – типа тех, что задавала миссис Астор и прочие. Но, как мне стало известно, большая бальная зала использовалась только для ритуалов Старой Веры и Шабашей.
– Черной Мессы?
– Иногда. Я не посетил там ни одной, но у меня были друзья, которые посещали их. Впрочем, вернемся к вечеру, когда я встретил Джонни. Он с самого начала произвел на меня впечатление. Молодой, лет девятнадцать‑двадцать, – а было в нем что‑то особенное. Чувствовалось, как сила струится из него подобно электрическому току. Я никогда не видел таких живых, как у него, глаз, а повидал я их немало.
Я познакомил его с моей дочерью, и они сразу приглянулись друг другу. Она уже превосходила меня в “черном искусстве” и сразу распознала в Джонни это “нечто”. Его карьера лишь начиналась, и он жаждал славы и богатства. Силы у него уже хватало в избытке. Я наблюдал, как он вызывает дух Люцифуг Рофокаль в моей собственной гостиной. Это очень сложная процедура.
– И ты думаешь, я все это проглочу? Круземарк оперся спиной о лесенку, поставив одну ногу на нижнюю перекладину.
– Проглотишь или выплюнешь – мне плевать. Это правда. Джонни влез туда гораздо глубже, чем посмел это сделать я. То, что он проделывал, могло свести с ума обычного человека. Он всегда хотел большего. Он хотел всего. Вот почему он и заключил договор с Сатаной.
– Договор о чем?
– Обычная сделка. Он продал душу за то, чтобы стать звездой.
– Бред!
– Это правда.
– Нет, чушь, и ты это хорошо знаешь. Ты еще скажешь, что он подписал этот контракт кровью?
– Я не знаю подробностей. – Высокомерный взгляд магната выражал нетерпеливое презрение. – Принимая посвящение, Джонни провел полуночный час в одиночестве, в церкви Святой Троицы. Не следует шутить над этим, Энджел, особенно над силами, которые тебе неподвластны.
– Ну хорошо, допустим, я поверил: Джонни Фаворит заключил сделку с дьяволом.
– Его Величество Сатана поднялся из бездны Ада. Наверное, это было величественное зрелище!
– Но продажа души – рискованная затея. Вечность – слишком большой срок.
Круземарк улыбнулся, и его улыбка походила скорее на злобную гримасу.
– Тщеславие, – бросил он. – Джонни грешил тщеславием. Он вздумал перехитрить самого Князя Тьмы.
– Каким образом?
– Ты должен понять: я не ученый, я лишь верующий. Я посещал ритуалы как свидетель, но не смог бы объяснить магическую суть посвящений или смысл недельной подготовки к ним.
– Ближе к делу.
Не успел он продолжить, как его прервал экспресс, направляющийся к центру. Я следил за ним, но он выдержал мой взгляд и, быстро прогоняя в уме свою историю, не выдал себя ни малейшим жестом, дожидаясь, пока мимо промчится последний вагон.
– С помощью Сатаны Джонни очень быстро стал знаменитым. По‑настоящему знаменитым. За одну ночь он попал в заголовки газет, а через пару лет разбогател, как Крез. По‑моему, успех вскружил ему голову. Он поверил, будто источник силы в нем самом, а не в Хозяине Тьмы. А вскоре Джонни и вовсе принялся хвастать, что нашел способ увильнуть от выполнения своего обязательства по сделке.
– И ему это удалось?
– Он попытался. У него была порядочная библиотека, и он отыскал некий полузабытый ритуал в рукописи какого‑то алхимика времен Возрождения. Ритуал касался трансмутации душ. Джонни пришло в голову поменяться с кем‑либо психическим кодом. То есть, стать изначально другой личностью.
– Продолжай.
– Что ж, ему понадобилась жертва. Некто его возраста, родившийся под тем же знаком. Джонни нашел молодого солдата, только что вернувшегося из Северной Африки, откуда тогда прибывали наши первые раненые. У парня было новехонькое демобилизационное медсвидетельство, и он праздновал канун Нового года. Джонни выбрал его из толпы на Таймс‑сквер. Он опоил его в баре наркотиком, а затем отвез к себе. Там и состоялась церемония.
– Что за церемония?
– Ритуал трансмутации. Мэг ассистировала ему. Я был свидетелем. Джонни снимал номер в “Уолдорфе”, там он всегда держал свободную комнату для исполнения обрядов. Горничные считали, что он занимается в ней вокалом.
Окна были завешаны темными велюровыми шторами. Солдата раздели, уложили спиной на резиновый мат и привязали. Джонни выжег пентакль у него на груди. По углам комнаты дымились на жаровнях ароматические воскурения, но запах горелой плоти был намного сильней…
Потом Мэг вынула из ножен кинжал, – девственный, ни разу еще не побывавший в деле. Джонни благословил его на иврите и на греческом, произнося незнакомые мне молитвы, – я не понял там ни слова. Закончив, он омыл лезвие в алтарном пламени и сделал глубокие надрезы поперек сосцов солдата. Окунув кинжал в кровь паренька, он начертил им круг на полу рядом с телом.
Затем снова прозвучали заклинания, которых я не понял. Хорошо помню запахи и пляшущие тени. Мэг пригоршнями бросала в огонь химикалии, и языки пламени становились то зелеными и синими, то фиолетовыми и розовыми. Это завораживало.
– Похоже на цирковое представление. Что случилось с солдатом?
– Джонни съел его сердце. Он вырезал его так быстро, что оно еще билось, когда он пожирал его. Это было концом ритуала. Может, он и в самом деле заполучил душу парня, хотя для меня он по‑прежнему остался Джонни.
– Какой прок ему от убийства солдата?
– Он задумал при случае скрыться из виду и затем “всплыть” в качестве солдата. Он давно уже прятал в тайнике деньги. Предположительно, Великий Сатана не должен был почувствовать разницу. Но, к сожалению, ему не удалось замести следы. Его отправили за океан раньше, чем он успел это сделать, а существо, что вернулось домой вместо него, не помнило даже собственного имени, не говоря уже о заклятьях на иврите.
– И тут в игру вступила твоя дочь.
– Верно. Прошел год, и Мэг потребовала, что мы помогли ему. Я выложил деньги для подкупа доктора, и мы высадили Джонни на Таймс‑сквер в канун Нового года. Мэг настояла на этом. Это было “начальной точкой”, – последним местом, которое запомнил солдат, прежде чем Джонни опоил его.
– Что случилось с телом?
– Они расчленили его и скормили куски охотничьим собакам в моей деревенской псарне.
– Что еще ты помнишь?
– Пожалуй, больше ничего. Разве что шутки Джонни. Он высмеивал свою жертву, говорил, что бедняге здорово не повезло. Его послали, чтобы завоевать Оран, и кто же, в конце концов, подстрелил его? Долбаные французы! Это казалось Джонни очень забавным.
– Так это был Оран! – Схватив Круземарка за рубашку, я ударил его о лесенку. – Как звали солдата?
– Не знаю.
– Ведь ты был в той комнате!
– Я не знал об этом ничего до самого ритуала. Я лишь свидетельствовал.
– Ну так тебе сказала об этом дочь!
– Нет, не сказала. Она сама не знала. Это входило в магию ритуала. Только Джонни мог знать настоящее имя жертвы. Кто‑то, кому он доверял, должен был хранить для него эту тайну. Он запечатал жетоны солдата в древнюю египетскую каноническую вазу и отдал ее Мэг.
– Как она выглядела?! – Я едва не придушил его. – Ты видел ее хоть раз?
– Много раз. Мэг держала ее у себя на столе. Она была из алебастра, белого алебастра, с трехглавой змеей на крышке.

Глава сорок шестая

Я торопился. Плотно прижимая 38‑ой калибр к ребрам магната, я отомкнул браслеты и засунул их в карманы куртки.
– Не шевелись, – предупредил я, отступая к открытому проему и направляя револьвер ему в живот. – Даже не дыши. Круземарк потер кисть.
– А как насчет пленки? Ты обещал мне пленку!
– Извини. Я лгал насчет нее. Когда общаешься с типами вроде тебя, приобретаешь плохие манеры.
– Я должен получить эту пленку.
– Ага, знаю. Мечта шантажиста сбывается.
– Если тебе нужны деньги, Энджел…
– Можешь подтереть задницу своими вонючими деньгами.
– Энджел!
– До встречи, хозяин. – Я шагнул на дорожку в тот миг, когда мимо загремел поезд на пригород. Мне было наплевать, видел меня машинист или нет. Единственной ошибкой было то, что я убрал в карман “смит‑и‑вессон”. Все мы иногда делаем глупости.
Я не слышал, как меня догонял Круземарк, пока он не схватил меня за глотку. Я недооценил его. Он был опасен и силен, как дикий зверь, невероятно силен для своего возраста. Дыхание рвалось из него короткими злыми толчками. Он был единственным из нас двоих, кто дышал.
Даже обеими руками я не мог разбить его смертельную хватку. Просунув ногу меж его ног, я зацепил его за лодыжку и дернул. Мы оба потеряли равновесие и упали прямо на движущиеся вагоны. Мощный удар отбросил нас друг от друга, как тряпичных кукол, отшвырнув меня к стене.
Круземарк ухитрился остаться на ногах. Мне не столь повезло: разметавшись на пыльной дорожке, как пьяный, я следил за мчавшимися мимо моего лица железными колесами. Поезд пронесся мимо. Круземарк намеревался пнуть меня в голову, но я поймал его ногу и дернул вниз. Я уже получил свою долю ударов ногами на неделю вперед.
Лезть за револьвером было поздно. Круземарк сидел на дорожке лицом ко мне, я прыгнул на него и ткнул кулаком ему в шею. Он крякнул, как жаба, попавшая под каблук. Я ударил снова, сильнее, и почувствовал, как нос его проседает под кулаком, словно гнилой плод. Он ухватил меня за волосы, прижимая мою голову к своей груди, и мы принялись топтаться на дорожке, яростно размахивая руками и пинаясь.
Наш бой не укладывался ни в какие “честные рамки”. Маркиз Квинсберри его бы не одобрил. Круземарк повалил меня наземь и схватил жесткими ладонями за глотку. Не в силах разжать его тренированные ладони, я поддел правой рукой его подбородок и попытался отогнуть ему назад голову. Трюк не удался, поэтому я просто ткнул ему большим пальцем в глаз.
Это сработало. Вопль Круземарка заглушил даже шум грохочущего по туннелю поезда местной линии. Его хватка ослабла, и я вырвался, жадно глотая ртом воздух. Я отбил прочь его шарящие руки, и мы вновь покатились по рельсам. Очутившись над ним, я услышал, как ударилось его голова о шпалу. Для верности я добавил ему коленом в пах. В старике почти не осталось боевого задора.
Я встал и пошарил в кармане в поисках “смит‑и‑вессона”. Револьвер исчез, потерявшись в схватке. Услышав хруст угольной крошки, я насторожился и увидел, как темная фигура Круземарка, пошатываясь, поднимается на ноги. Он бросился ко мне и, сильно размахнувшись, выдал правой. Шагнув навстречу, я припечатал его дважды поддых. Он был жилист и крепок, но я знал, что ему больно.
Приняв плечом почти безобидный удар левой, я ткнул кулаком правой ему в лицо – прямо в надбровную кость. Это было все равно что ударить каменную стену. Рука онемела от боли.
Впрочем, удар нисколько не замедлил Круземарка. Он лез напролом, жестко и коротко работая кулаками. Я не мог блокировать все его удары, и он ужалил меня пару раз, пока я нашаривал в куртке наручники. Я использовал браслеты как цеп, ударив его слева направо поперек лица, и звон стали о кость показался мне сладкой музыкой. Я ударил еще раз, повыше уха, и он, хрюкнув, рухнул навзничь.
Резкий вопль магната эхом разнесся по истекающему влагой тоннелю и замер, напомнив звук падения тела с огромной высоты. В темноте гигантской мухой загудело электричество. Рельсы.
Я не стал прикасаться к телу. Было слишком темно, чтобы разглядеть его как следует, и я отступил на безопасную дорожку. При свете далекой лампочки, я смутно видел силуэт его фигуры, распростершейся поперек рельсов.
Вернувшись к дверному проему, я поискал возле лесенки кожаный саквояж. Из него на меня уставилась оскаленная львиная маска из папье‑маше. Под скомканным черным плащом я нашел маленький пластиковый фонарик. Вот и все. Я шагнул назад, в тоннель, и включил его. Круземарк лежал съежившись, словно кучка старой одежды, с застывшим в агонии лицом. Невидящие глаза уставились на бегающие рельсы, а разинутый рот замер в беззвучном вопле. Спираль едкого дыма поднималась над его сожженной плотью.
Я стер свои отпечатки с ручки и бросил саквояж рядом с телом. Маска выпала из него на угольную крошку. Посветив лучом фонарика на дорожку, я нашел свой револьвер у стены – он лежал в нескольких футах от меня. Я поднял его и сунул в карман. Костяшки правой руки мучительно болели, но пальцы двигались, и я знал, что они не сломаны. Хотя нельзя было сказать то же самое о “лейке”. В глубине линз появилась паутина крошечных трещин.
Я проверил свои карманы. Все было на месте, не считая кожаного талисмана Эпифани. Он потерялся в драке. Я немного поискал, но не нашел его. Сейчас были дела поважнее. Освещая путь фонариком Круземарка, я заспешил по дорожке, предоставив миллионера‑судовладельца очередному поезду, который расчленит его. Сегодняшней ночью крысы угостятся на славу.
Выйдя из подземки на станции “Двадцать третья улица”, я взял такси на углу Южной Парк‑авеню. Я дал водителю адресок Маргарет Круземарк, и через десять минут он высадил меня у Карнеги‑холла. На углу стоял старик в потрепанной одежде и наяривал Баха на скрипке, скрепленной изолентой.
Я поднялся на одиннадцатый этаж, не заботясь о том, помнит меня высохший старик‑лифтер или нет. На хорошие манеры ухе не хватало времени. Дверь в квартиру Маргарет Круземарк была опечатана полицией, замок заклеен полоской липкой бумаги. Я сорвал ее, подобрал нужную “железку” и вошел внутрь, вытерев ручку рукавом куртки.
Включив фонарик, я направил луч в гостиную. Кофейный столик, на котором было распростерто тело, исчез вместе с кушеткой и персидским ковром. На их месте остались силуэты, сооруженные при помощи клейкой ленты. Очертания рук и ног Маргарет Круземарк, торчащие с четырех сторон прямоугольного силуэта стола, выглядели карикатурой на человека, напялившего на себя бочонок.
В гостиной не было для меня ничего интересного, и я прошел по коридору в спальню колдуньи. На всех ящиках и шкафчиках с досье находилась печать Полицейского Департамента. Я пробежал лучом фонарика по крышке стола. Календарь и разбросанные бумаги исчезли, но ряд книг стоял как прежде. На краю блестела полированной костью древняя алебастровая урна.
Я поднял ее дрожащими руками. Несколько минут возился с ней, но крышка с резной трехглавой змеей оставалась крепко закрытой. В отчаянии я швырнул сосуд на пол. Он разлетелся как стекло.
Заметив среди осколков блеск металла, я схватил со стола фонарик. Комплект армейских “собачьих жетонов” серебрился в переплетениях цепочки бусин. Я поднял их, поднеся к свету маленький прямоугольный жетон. Непроизвольная дрожь холодом пронзила мое тело. Я провел ледяными пальцами по выпуклым буквам. Вместе с серийным номером и типом крови машина отштамповала имя: ЭНДЖЕЛ, ГАРОЛЬД Р.

Глава сорок седьмая

Жетоны бренчали у меня в кармане по пути вниз. Я не сводил глаз с ботинок лифтера, машинально поглаживая большим пальцем выпуклые металлические буквы, словно слепой, читающий текст по Брайлю. Мои колени ослабли, но голова лихорадочно работала, пытаясь увязать концы с концами. Головоломка никак не сходилась. Все это подстроено, жетоны – приманка. Круземарк – один или с дочерью – замешан в деле, а Сифр – мозг всего предприятия. Но зачем? К чему все это нужно?
Промозглый ночной воздух вывел меня из транса. Я бросил пластиковый фонарик Круземарка в мусорную урну и подозвал проходящее такси. Прежде всего мне необходимо было уничтожить доказательства, спрятанные у меня в сейфе. “Угол Сорок второй и Седьмой”, – сказал я водителю, откидываясь назад.
Мы понеслись по авеню, последовательно успевая на зеленый свет. Облака пара выбивались из‑под крышек люков, как в последнем акте “Фауста”. Джонни Фаворит продал душу Мефистофелю, а затем попытался выйти из сделки, принеся в жертву солдата с моим именем. Мне вспомнилась элегантная улыбка Сифра. Зачем ему было устраивать эту головоломку? И я перенесся вдруг в прошлое – Таймс‑сквер, канун Нового, сорок третьего, года. Я помнил все так отчетливо, как будто это был первый выходной вечер в моей жизни. Я трезв как стеклышко среди моря пьяных, и мои “собачьи жетоны” надежно упрятаны в кармашек для мелочи в бумажнике. Надежно… Бумажник вскоре увели. Через шестнадцать лет они оказались в квартире у мертвой женщины. Что за чертовщина здесь происходит?
Таймс‑сквер сияла огнями, как неоновое чистилище. Я коснулся пальцами своего невероятного носа, припоминая прошлое. Большая часть носа исчезла, стертая залпом французской артиллерии в Оране. Остались лишь кусочки. Они напоминают о себе, когда я ощущаю какой‑нибудь запах. Черт побери, я знал, кем был. И знаю, кто я сейчас.
Когда мы остановились перед лавкой сувениров, я увидел, что в моей конторе горит свет. На счетчике было семьдесят пять центов. Я сунул водителю доллар, пробормотав, чтобы он оставил сдачу себе. Я надеялся, что еще не поздно.
Я поднялся на третий этаж по пожарной лестнице, чтобы меня не выдал шум лифта. Коридор был темен, как и моя приемная, но свет из кабинета переливался на рельефном стекле двери. Вынув револьвер, я тихонько вошел в приемную. Свет выплескивался через распахнутую дверь на мой вытершийся ковер. Я с минуту подождал, но ничего не услышал.
Контора была перевернута вверх дном: стол как будто подвергся налету, ящики вывернуты и содержимое разбросано по линолеуму. Помятый зеленый шкафчик для досье лежал на боку, и глянцевые фотографии сбежавших детишек валялись в углу, скрученные словно осенние листья. Поднимая с пола упавшее кресло, я заметил, что стальная дверца конторского сейфа распахнута настежь.
В этот миг свет погас. Не в конторе – у меня в голове. Меня оглушили чем‑то вроде бейсбольной биты. Уже проваливаясь в кромешную тьму, я услышал резкий щелчок, когда она достигла цели.
Брызги холодной воды в лицо привели меня в чувство, и я сел, отплевываясь и мигая. В голове пульсировала резкая боль. Надо мной стоял Луи Сифр в смокинге и лил на меня воду из бумажного стакана. В другой руке он держал мой револьвер.
– Нашли то, что искали? – спросил я.
– Да, благодарю вас, – улыбнулся Сифр и, смяв стаканчик, швырнул его на и без того уже замусоренный пол. – Человеку вашей профессии не следовало бы хранить свои секреты в жестяной банке. – Он извлек из внутреннего кармана смокинга гороскоп, изготовленный для меня Маргарет Круземарк. – Полагаю, полиция рада будет заполучить это.
– Думаете, вам это сойдет с рук?
– Ну конечно, мистер Энджел, уже сошло.
– Почему вы вернулись? У вас уже был гороскоп.
– А я не уходил отсюда, я ждал в другой комнате. Вы прошли мимо меня.
– Ловушка.
– В самом деле. И неплохая ловушка. Вы шагнули в нее с огромным удовольствием. – Сифр вернул гороскоп во внутренний карман. – Прошу извинить за довольно неприятный удар, но мне нужны были кое‑какие ваши вещицы.
– Что за вещицы?
– Ваш револьвер. Он мне пригодится. – Сифр полез в карман, медленно извлек жетоны и покачал их передо мной на цепочке из бусин. – И еще это.
– Неплохо задумано, – заметил я. – Подложить их в квартиру Маргарет Круземарк. Как вам удалось склонить ее отца к сотрудничеству?
Улыбка Сифра стала шире.
– Кстати, а как поживает господин Круземарк?
– Мертв.
– Жаль.
– Я вижу, как вы по нему убиваетесь.
– Потеря одного из верующих всегда достойна сожаления. – Сифр поигрывал жетонами, пропуская цепочку меж тонких пальцев. На его наманикюренной руке блеснуло гравированное золотое кольцо доктора Фаулера.
– Бросьте ваши дешевые трюки, не купите вы меня на это. Ваше смахивающее на кличку имя – не основание, чтобы считать вас настоящим.
– Предпочитаете раздвоенные копыта и хвост?
– Я не мог раскусить вас до сегодняшнего вечера. Вы забавлялись со мной. Обед у “Ла Вуазен”. А ведь мне следовало догадаться, когда я узнал, что шестьсот шестьдесят шесть – число Зверя из Апокалипсиса. Я уже не столь сообразителен, как раньше.
– Вы разочаровываете меня, Энджел. А мне‑то казалось, вы запросто рассифр  овали имя “Сифр”, – сказал он пришепетывая и самодовольно хмыкнул.
– Навлечь на меня подозрения за ваши убийства было, конечно, хитрым трюком, – продолжал я, – не будь одной промашки.
– И в чем она заключается?
– Герман Уайнсэп. Ни один легавый не поверит в историю о клиенте, притворившимся Люцифером, – лишь чокнутый способен выдумать такое. Но у меня есть свидетель, Уайнсэп.
Сифр с волчьей усмешкой повесил жетоны себе на шею.
– Поверенный Уайнсэп пропал вчера. Несчастный случай на лодочной прогулке в Сэг‑Харбор.
– Предусмотрели все, не так ли?
– Я стараюсь быть пунктуальным. А теперь, вы должны извинить меня, Энджел. Несмотря на крайне приятную беседу, боюсь, мне следует заняться делами. С вашей стороны было бы крайне неразумным пытаться задержать меня. Если это произойдет, мне придется стрелять, – Сифр застыл в дверях, как артист, эффектно обставляющий свой уход. – Поскольку я горю нетерпением заполучить обещанное, крайне жаль было бы уничтожить его, да еще и его собственным револьвером.
– Поцелуй мою задницу! – крикнул я.
– В этом нет надобности, Джонни, – улыбнулся Сифр. – Ты уже поцеловал мою.
Он тихо закрыл за собой дверь. Я подполз на четвереньках по усеянному мусором полу к открытому сейфу. В сигарной коробке на нижней полке у меня хранился запасной пистолет. Сбрасывая стопку документов с коробки, я почувствовал, как заколотилось у меня сердце. Коробка была на месте. Откинув крышку, я вытащил из нее “Кольт‑Коммандер” 45‑го калибра. Большой автоматический пистолет лег мне в ладонь сбывшейся мечтой.
Я сунул в карман запасную обойму и заторопился к выходу. Прижав ухо к стеклу, я прислушался, ожидая, когда закроются дверцы лифта, и как только они захлопнулись, я оттянул затвор пистолета и послал патрон в патронник. Я увидел, как крыша кабины лифта скользнула мимо круглого стеклянного оконца в Двери, и тут же бросился к пожарной лестнице.
Я понесся вниз через четыре ступени, придерживаясь за перила, и мне удалось поставить новый рекорд в соревновании с лифтом. Задыхаясь, я стоял на лестничной клетке, сунув в приоткрытую пожарную дверь носок ботинка и упирая о косяк обе руки с зажатым в них пистолетом. Сердце барабанной дробью стучало в моей голове.
Я молился, чтобы в руке у Сифра все еще был мой револьвер, когда дверца распахнется. Тогда это будет выглядеть как самооборона. Поглядим, какова его магия в поединке с полковником Кольтом. Я представил себе, как впиваются в него тяжелые пули, швыряя вверх его тело и орошая темной кровью манишку вечерней рубашки. Можно было корчить из себя дьявола, обманывая поклоняющегося вуду пианиста или пожилую леди‑астролога, но со мной этот номер не пройдет. Он выбрал на роль козла отпущения неподходящего человека.
Круглое оконце в наружной двери наполнилось светом, и лифт со звоном остановился. Я поймал цель и задержал дыхание. Сатанинская шарада Луи Сифра пришла к концу. Красная металлическая дверца скользнула в сторону. Кабина была пуста.
Я побрел вперед, как лунатик, не веря собственным глазам. Он не мог исчезнуть. Там не было выхода. Я следил за индикатором над дверью и видел, как зажигались номера по мере безостановочного спуска лифта. Сифр не мог сойти, если лифт не останавливался.
Я вошел в кабину и нажал кнопку верхнего этажа. Едва лифт тронулся вверх, я влез на латунные поручни, опираясь обеими ступнями о стенки, и толчком распахнул люк аварийного выхода на потолке.
Высунув голову наружу, я огляделся”. На крыше лифта Сифра не было. Жирные кабели и крутящиеся шестерни не оставляли места, чтобы спрятаться.
С четвертого этажа я влез по пожарной лестнице на крышу. Двигаясь по вздувшемуся волдырями рубероиду, я поискал за дымовыми трубами и вентиляционными шахтами. Его не было на крыше. Прислонясь к выступу карниза, я посмотрел вниз, вначале на Седьмую авеню, а затем, с угла, на Сорок вторую улицу. Воскресным вечером народу на улицах мало. Лишь шлюхи обеих полов сшивались на тротуарах. Почтенной фигуры Луи Сифра нигде не было видно.
Я попытался побороть свое замешательство логикой. Если его нет ни на улице, ни на крыше, и он не сходил с лифта, значит он где‑то в здании. Это было единственным возможным объяснением. Он где‑то прячется. Иначе не могло быть.
В последующие полчаса я обошел все здание. Я заглянул во все туалеты и служебные кладовки. С помощью моих “железок” я побывал в каждом темном и пустом кабинете. Я обыскал конторы Алры Кипниса и “Электролисис” Ольги. Я прочесал убогие приемные третьеразрядных дантистов и крошечные комнатушки торговцев редкими монетами и марками. Нигде не было ни души.
Я вернулся в контору, чувствуя себя опустошенным. Во всем этом не было ни капли здравого смысла. Никто не может исчезнуть как по волшебству. Это мог быть лишь трюк. Я опустился в кресло, не выпуская из руки “кольта”. Через улицу непрерывным маршем бежали строки новостей: …В США ОБНАРУЖЕН САМЫЙ ВЫСОКИЙ УРОВЕНЬ СТРОНЦИЯ–90 В ОСАДКАХ… ИНДИЙЦЫ ОБЕСПОКОЕНЫ СОСТОЯНИЕМ ДАЛАЙ‑ЛАМЫ… Когда я решил, наконец, позвонить Эпифани, было уже слишком поздно. Вновь обманут Величайшим Обманщиком на свете.

Глава сорок восьмая

Бесконечные гудки телефона звучали на той же струне отчаяния, что и одинокий голос испанского моряка в бутылке доктора Сайфера. Еще одна пропавшая душа вроде меня. Я долго сидел в своей конторе, прижимая трубку к уху и глядя на унылые следы погрома. Во рту все пересохло, пахло пеплом. Все надежды исчезли. Я перешагнул роковой порог судьбы.
Я встал и, пошатываясь, спустился по лестнице на улицу. Я стоял на углу Перекрестка Миров и выбирал себе путь. Хотя теперь это не имело значения: я уже досыта набегался и хотел покончить со всем этим навсегда.
Заметив неторопливо двигающееся на восток по Сорок второй такси, я подозвал его взмахом руки.
– Может, дадите мне адрес? – саркастически осведомился водитель, нарушая долгое угрюмое молчание.
– “Челси” на Двадцать третьей улице.
– Это между Седьмой и Восьмой?
– Верно.
Мы повернули к центру на Седьмой авеню, и я нахохлился в уголке, глядя через окно машины на мертвый мир. Вдали, словно свирепые демоны, завыли пожарные машины. Мы проехали мимо массивных колонн вокзала Пенн‑Стейшн, серых и строгих в свете уличных фонарей. Водитель помалкивал. Я тихонько мурлыкал под нос мелодию популярной во время войны песенки Джонни Фаворита. То был один из лучших моих шлягеров.
Бедняга Гарри Энджел, скормленный собакам вместо объедков со стола. Я убил его и съел его сердце, но – умер сам. Ни магия, ни “сила” не изменят этого. Я жил взаймы, пользуясь памятью другого человека – странное гибридное создание, пытающееся убежать от прошлого. Давно нужно было понять, что это невозможно. Как ловко ни подкрадешься к зеркалу, твое отражение всегда посмотрит тебе прямо в глаза…
– Сегодня вечером здесь случилась заварушка, – заметил водитель, останавливаясь напротив “Челси”, где уже стояли бок о бок три патрульные машины и “скорая помощь”. Он щелчком откинул флажок со счетчика. – Доллар шестьдесят, пожалуйста.
Я расплатился своим неприкосновенным полтинником и предложил ему оставить себе сдачу.
– Но это не пятерка, мистер. Вы сделали ошибку.
– Множество ошибок, – бросил я и заспешил через тротуар цвета могильных надгробий.
В вестибюле разговаривал по настольному телефону патрульный, он позволил мне пройти, даже не удостоив взглядом: “…Три черных кофе, пять с молоком и один чай с лимоном”, – произнес он, пока закрывалась дверь лифта.
Я вышел на своем этаже. В коридоре стояли носилки на колесах. Двое санитаров подпирали стену.
– Ну к чему эта спешка? – протянул один из них. – Ведь они прекрасно знали, что имеют дело с покойником…
Дверь в мою квартиру была распахнута. Внутри мелькнула фотовспышка. В воздухе витал запах дешевых сигарет. Я прошагал внутрь без единого слова. Трое легавых в мундирах бесцельно расхаживали взад и вперед. За столом сидел сержант Деймос и описывал кому‑то по телефону мои приметы. В спальне снова мигнула фотовспышка.
Я заглянул туда, и одного взгляда было достаточно. Эпифани лежала на кровати лицом вверх, нагая – не считая моих жетонов, – привязанная за кисти и лодыжки к кроватной раме четырьмя безобразными галстуками. Мой “смит‑и‑вессон” торчал меж ее раскинутых ног, – орудие смерти в роли орудия любви. Кровь яркими розами цвела на бедрах.
Лейтенант Стерн был одним из пяти детективов в гражданском, которые сгрудились вокруг опустившегося на колени для крупного плана фотографа.
– Кто вы такой, черт побери? – спросил патрульный за моей спиной.
– Я здесь живу.
Стерн глянул в мою сторону, и его сонные глаза расширились.
– Энджел? – Голос его изумленно дрогнул. – Это же тот самый тип. Арестовать его!
Легавый крепко ухватил меня сзади за руки. Я не сопротивлялся.
– Оставь свой запал на будущее, – бросил я ему.
– Обыщите его, нет ли при нем пушки! – рявкнул Стерн. Остальные полицейские смотрели на меня, как на зверя в зоопарке.
Пара наручников впилась в мои руки. Легавый обшарил меня и вынул “Кольт‑Коммандер” из‑за пояса моих брюк.
– Тяжелая артиллерия, – заметил он, протягивая его Стерну.
Лейтенант взглянул на оружие, проверил предохранитель и положил его на прикроватный столик.
– Почему ты вернулся?
– Больше некуда было идти.
– Кто она? – Стерн ткнул большим пальцем в сторону Эпифани.
– Моя дочь.
– Брехня!
В спальню важно вошел сержант Деймос.
– Итак, что мы здесь имеем?
– Деймос, позвони в управление и скажи, что мы арестовали подозреваемого.
– Слушаюсь, – ответил сержант и, не особенно торопясь, покинул комнату.
– Выкладывай, Энджел. Кто эта девушка?
– Эпифани Праудфут. Она владела гомеопатической лавкой на углу Сто двадцать третьей и Ленокс.
Один из детективов записал адрес. Стерн вытолкнул меня назад, в гостиную. Я сел на кушетку.
– Ты давно живешь с ней?
– Пару дней.
– В самый раз, чтобы убить ее, а? Посмотри, что мы нашли в камине. – Стерн поднял мой обугленный гороскоп за несгоревший уголок.
– Хочешь рассказать нам о нем?
– Нет.
– Ну и ладно. У нас есть все, что нужно, даже если в ее “норке” торчит чужой тридцать восьмой калибр.
– Он мой.
– Ты сгоришь за это, Энджел.
– Я сгорю в аду.
– Может быть, но для верности – мы подпалим тебя вначале в этом штате.
Акулья пасть Стерна растянулась в злой усмешке. Я уставился на его желтые зубы и вспомнил смеющуюся физиономию, намалеванную в Стиплчейз‑парке, – та же полная злобы ухмылка шута. Единственная под стать ей – издевательская улыбка Люцифера. Я почти слышал Его смех, заполняющий комнату. Что ж, на сей раз – Ему было над кем смеяться.

Подписи семи демонов. 
Слева направо и сверху вниз:  Люцифер, Вельзевул, Сатана, Аштарот, Левиафан, Елима и Ваалвериф. Они найдены в договоре, заключенном в 1616 году между Люцифером и Урбаном Грандье, священником церкви Святого Петра в городе Лудоне, во Франции.